Неизвестная Россия. История, которая вас удивит

Позднее эти строки стали бы духовным обоснованием дальнейшей экспансии Российской империи во всех мыслимых направлениях. Николай II скорее всего ушел бы в депрессию, которая уже посетила другого царя-победителя – Александра I: ходил бы в русском платье, рубил дрова и молился. Распутина заменила бы Блаватская, теософия которой стала бы утешением для стареющей царицы. Она бы и познакомила ее императорское величество с молодым живописцем Рерихом, который эстетически доказал, что русский народ является непосредственным преемником древних ариев и предопределен к всемирному превосходству. В атмосфере самодовольства и мистицизма власть постепенно переползла к великодержавным шовинистам, которые оживляются в России после всякой великой победы. Духовной основой новой идеологии стали бы русские религиозные философы: Бердяев сел бы в Сенат, Ильина назначили бы обер-прокурором Синода, Розанова скорее всего выслали бы в Ревель за пессимизм. Более человеческий аспект русской идеи выражал Сергей Есенин, который написал бы щемящую оду в честь августейшего величества, с точки зрения простого русского парня. За это он был бы удостоен ордена Святой Анны и бриллиантовой «кокаинокерки» с портретом наследника. Владимир Набоков после убийства отца-либерала радикалом-черносотенцем уехал бы в Биарриц, где купил бы лучший дом и занялся в нем фитнесом. Владимир Маяковский не принял бы торжествующей России и вместе с художниками-авангардистами был бы зачислен в разряд «дегенеративного иудеомасонского искусства». В 1930 году в разгар Великой депрессии, сокрушившей фондовые биржи Петрограда и Москвы, Маяковский покончил бы с собой. В 1933 году его книги, как и произведения Малевича, Шагала, Кандинского, Розанова, Салтыкова-Щедрина, Льва Толстого, Михаила Лермонтова, были бы объявлены «жидовскими» и публично сожжены на Сенной площади Святого Петрограда и Страстной площади Москвы. К этому времени действительный тайный советник Ильин стал бы премьер-министром и регентом при одряхлевшем императоре и больном наследнике. Его тезис о «жидах, укравших будущее русских детей», пользовался бы немалой популярностью среди миллионов безработных, «выкинутых на улицу алчными инородцами». «Моя брань» – так называлась бы программная книга Ильина, в которой «истинным русам» предлагалось «окончательное» решение всех проблем – «стереть жидов и поджидков с лица земли путем глобального перераспределения власти в Европе». Среди чудом спасшихся от начавшихся еврейских погромов были бы физики Капица, Ландау и Курчатов, которые нашли бы убежище сначала в Англии, а затем в США, где работали бы над созданием атомного оружия.

И так далее. Может, друзья, это хорошо, что в истории не бывает сослагательного наклонения? И все плохое уже почти позади. Осталось только пережить сегодняшний день.

Хрустальная хрупкость бытия

В гораздо более худших обстоятельствах Мандельштам выработал формулу нашего пребывания в отечестве: «Мы живем, под собою не чуя страны». После аннексии Крыма, на фоне нарастающего патриотического подъема многих не покидает ощущение, что страна, в которой они родились, которую искренне любили, вдруг исчезла. Словно кто-то сдернул пелену, сотканную из рахманиновской музыки, подмосковной сирени и ахматовской поэзии, а под ней оказалось жуткое босховское чудовище, всклокоченное, ревущее, клацающее окровавленными зубами. Смотреть ему в глаза страшно, еще страшнее осознавать, что вот такая она и есть, наша страна.

На самом деле, боюсь, вся прелесть России как раз и состоит в хрустальной хрупкости ее красоты, дарующей одним беспокойство Достоевского, другим – истерику Цветаевой, третьим – фатализм Чехова, четвертым – сарказм Булгакова, пятым – снобизм Набокова. Ощущение бездны, простирающейся не где-то, а под самыми нашими ногами, и есть нерв большой русской культуры. Создал бы Бунин «Темные аллеи», если бы не было «Окаянных дней»? Мог ли Шостакович родиться в Швейцарии среди всех ее незабудок? Боюсь, он и во Франции родиться не мог бы. Разве в Германии, и то – исключительно после Версальского позора так, чтобы угодить в самую жуть фашистской диктатуры. Седьмую симфонию нельзя написать, любуясь альпийской идиллией. Такие вещи рождаются только на краю бездны. Дыхание сдавлено, ноги дрожат, вы хватаете воздух руками, то ли балансируя, то ли надеясь на что-то. И, наконец, все-таки заставляете себя выпрямиться и заглянуть вниз.

Я думаю, что время заглянуть вниз пришло для всех нас. Запомните как следует то, что вы видите. Иллюзии, в которых многие живут, сколь прекрасны, столь и опасны. Не только макьято, «Винзавод» и «Парк Горького», но и Рахманинов с Шостаковичем – тонкий, почти прозрачный пол, под которым все то же – обида, разочарование, злоба, зависть, ненависть ко всему, что выше, лучше, красивее. Там, под хрустальной хрупкостью – трудный беспросветный быт, в котором мало познания и много печали.