Неизвестная Россия. История, которая вас удивит

Впрочем, народная фантазия подчас превращала водевиль «Екатерина и ее любовники» в софт-порно с участием представителей сферы услуг. Первый «печник» нашей мифологии, появившийся задолго до пасторали «Ленин и печник», – якобы жертва харассмента любвеобильной царицы. Все это, конечно, вымысел, как и россказни об испытаниях мужественности, которые будто бы проводили фрейлины государыни с кандидатами на ее ложе. Переписка с близкими друзьями – бароном Гриммом и князем Потемкиным – свидетельствует скорее об искренних чувствах императрицы. Даже к непродолжительным связям она относилась очень серьезно и трепетно, а к себе – с неизменной самоиронией. С годами в чувствах Екатерины закономерно сквозило больше материнского, чем просто женского. Скоропостижная смерть молодого Ланского вызвала у нее тяжелую депрессию: «Я погружена в самую мучительную скорбь, моего счастья не стало…» – признается Екатерина барону Гримму 2 июля 1784 года. «Я надеялась, что он будет опорой моей старости… Это был юноша, которого я воспитывала», – продолжает она в письме от 7 июля 1784 года.

Кандидат исторических наук Ольга Елисеева замечает: «Ничего скандального, кроме самого факта существования у Екатерины фаворитов, частная жизнь монархини не содержала. Если бы не обертка из пикантных анекдотов, она и вовсе показалось бы скучной благодаря своей размеренности». Большинство этих анекдотов восходят к одному источнику – памфлету французского наблюдателя Шарля Массона, который находился на русской службе в 80–90-е годы XVIII века. Исследователи усматривают в его «Секретных записках о России» как след нанесенных ему частных обид, так и отзвуки антирусских настроений, характерных для правящих кругов Франции, традиционной союзницы Турции. Сегодня мы бы назвали памфлет Массона эпизодом «информационной войны». Другому французу Екатерина как-то призналась: «Да, вы не хотите, чтобы я выгнала из моего соседства ваших детей-турок. Нечего сказать, хороши ваши питомцы, они делают вам честь. Что, если бы вы имели в Пьемонте или Испании таких соседей, которые ежегодно заносили бы к вам чуму и голод, истребляли бы и забирали бы у вас в плен по 20 000 человек в год, а я взяла бы их под свое покровительство? Что бы вы тогда сказали? О, как бы вы стали тогда упрекать меня в варварстве!» Массон пока что упрекал ее в разврате: «Екатерина, старуха Екатерина, – возмущается он, – устраивала оргии, пока ее армии били турок, сражались со шведами и опустошали несчастную Польшу». Как видим, француз педантично перечислил всех традиционных союзников Франции в Европе.

Опасная императрица

Советская историография добавила Екатерине своих классовых тумаков. Она стала и «жестокой крепостницей», и деспотом, хотя на фоне ее романовских родственников едва ли заслуживала столь сильных эпитетов. Советские историки полюбили цитировать Пушкина, который как-то назвал Екатерину «Тартюфом в юбке и короне», дескать, матушка произносила много либеральных сентенций, оказавшихся враньем и лицемерием. Дошло даже до того, что «великим» в нашей истории позволили остаться только Петру. Екатерину же подчеркнуто именовали не «Великой», а «Второй». Несомненные победы императрицы, доставившие России Крым, Новороссию, Польшу и часть Закавказья, были во многом узурпированы ее военачальниками – Суворовым, Румянцевым, Ушаковым, Кутузовым, которые в борьбе за национальные интересы якобы героически преодолевали козни двора.

В довершение всего неожиданный конфуз ожидал Екатерину в постсоветские времена, когда с нелегкой руки группы «Любэ» ей почему-то приписали продажу Аляски, к которой она, разумеется, не имела никакого отношения: «Екатерина, ты была не права. Екатерина, ты была не права» – ревел из каждого утюга Николай Расторгуев, загадочным образом перепутавший Екатерину с Александром II. В свою очередь, опьяненные свободой историки потихоньку стали реабилитировать двух самых неприятных для Екатерины персонажей – ее мужа, Петра III и ее сына, Павла I. До этого они удачно вписывались в советскую концепцию вырождающегося царизма, а теперь из сумасбродов превратились в мудрых реформаторов, оклеветанных Екатериной и не понятых своим временем. Неизвестно, повлияли ли новые штудии на широкое общественное сознание, но просвещенная публика определенно укрепилась в представлении о лживости и лицемерии императрицы. Свой нешуточный литературный талант она действительно мастерски использовала для того, чтобы объяснить потомкам, почему отняла трон у одного и не отдала его другому.

Была ли Екатерина права или эти прекрасные люди стремительно расстались с короной и жизнью лишь по роковой случайности – вопрос, который лично для меня не существует. При всех воображаемых достоинствах Петра III и Павла I история выбрала не их. Получается, что в этом вопросе две дамы – муза истории Клио и делатель истории Екатерина – совпали в своих, конечно же, лживых и лицемерных оценках.