Неизвестная Россия. История, которая вас удивит

Екатерина давала повод для раздражения уже тем, что вопреки существующему порядку сама выбирала себе мужчин. Несколько десятилетий спустя письмо Татьяны Онегину было воспринято обществом как скандал: девушка бесстрашно делает первый шаг вместо того, чтобы киснуть, как положено, и ждать. Женщина воспринималась как объект отношений, субъектом мог быть исключительно мужчина. В случае Екатерины по понятным причинам традиционные роли менялись. Не только свою национальность императрица не считала данностью, она пыталась преодолеть и границу собственного пола, забегая на типично мужскую территорию.

В своих «Записках» Екатерина не забывает упомянуть, что ее отец ждал мальчика, что она «была честным и благородным рыцарем, с умом несравненно более мужским, нежели женским». О ее «мужском уме» говорили многие современники, косвенно давая понять, что обычно женщинам ум не свойственен или он у них неправильный. «По императрице нельзя судить о слабом поле вообще», – оправдывает Екатерину одна современница.

Скакать верхом Екатерина выучилась в России, на родине это занятие считалось не вполне приличным для девочек. Причем будущая императрица сама захотела сесть в седло и любила совершать длительные прогулки в окрестностях Царского Села и Ораниенбаума. Разумеется, с ружьем. Даже тогда ей было важно ездить по-мужски, и она это подчеркивает в своих воспоминаниях. Императрица Елизавета Петровна не одобряла мужской посадки, и потому Екатерина сама сконструировала седло, внешне напоминающее женское, но позволявшее сидеть по-мужски. Со двора великая княгиня выезжала как положено, боком, а оставшись со своими слугами, перекидывала ногу и скакала по-мужски. По-мужски Екатерина, облаченная в мундир Семеновского полка, восседает на своей любимой лошади Бриллианте на знаменитом парадном портрете работы Виргилиуса Эриксона. В таком виде она в свое время отправилась арестовывать мужа. Теперь этот «мужчина»-императрица взирал на подданных и дипломатов в тронном зале Большого Петергофского дворца. Этот портрет там и сейчас весит.

Екатерина отнюдь не все делала напоказ для произведения эффекта. Полагаю, таковым было ее самоощущение, она внутренне не хотела мириться с навязанными обществом архаическими стереотипами о женской доле. Так, утром ей в кабинет подавали кофе без сливок и поджаренные гренки в сахаре. Ими она угощала своих собачек, а кофе выпивала сама – он был очень крепким. Его варили из одного фунта на пять чашек. Лакеи потом добавляли воды в осадок и переваривали для себя, после них хватало еще истопникам. Однажды Екатерина с удовольствием заметила, что у ее статс-секретаря, попробовавшего кофе, началось сильное сердцебиение и он едва не лишился чувств. Екатерина очевидно бравировала своим пристрастием, поскольку в то время кофе считался исключительно мужским напитком, дамам полагалось пить шоколад. Так, в Лондоне женщин вообще не допускали в кофейни.

То же самое касалось табака. Правда, его тогда модно было не курить, а нюхать. Ее муж не одобрял неприличного для женщины пристрастия, поэтому Екатерина часто была принуждена брать табак тайно, под столом, из табакерок, подсунутых ей друзьями. Освободившись от мужа, она имела табакерки повсюду, чтобы ни на секунду не расставаться с любимой привычкой. Для нее даже сеяли табак в оранжереях Царского Села. Екатерина, безусловно, была женщиной другой эпохи, новой женщиной, которая бросала вполне революционный вызов архаичному обществу. Ей это припомнят. Курица – не птица.

Избрание моих подданных

Я склонен согласиться с оценкой Дашковой екатерининского переворота. Эта была истинная революция, хотя сам термин тогда еще не приобрел ни своего мессианского значения, ни кровавого, он даже не предполагал массового участия низов. Тем не менее в самоощущении императрицы, очевидно, присутствовал момент народного избрания. Со слов Дашковой, Екатерина говорила, что обязана своим восшествием на престол «Всевышнему и избранию моих подданных». Дашкова подчеркивает, что свержение Петра «должно быть уроком для великих мира сего, что их низвергает не только их деспотизм, но и презрение к ним и к их правительствам, неизбежно порождающее беспорядки в администрации и недоверие к судебной власти и возбуждающее всеобщее и единодушное стремление к переменам».