Неизвестная Россия. История, которая вас удивит

Характерно, что и на фоне патриотического подъема по поводу нового присоединения Крыма Екатерина отнюдь не вернулась триумфально на причитающееся ей место в русской истории. Увы, немка, состоявшая в переписке с Вольтером и Дидро, не подходит под задачи масштабной антиевропейской истерии никак, пусть даже именно она этот Крым к России присоединила. Екатерина и по происхождению, и по стилю жизни, и по своей риторике находится, скорее, в оппозиции к господствующей сейчас псевдовизантийской «чучхе», а потому по-прежнему остается в мрачном чулане русской истории совершенно невостребованной.

Симптоматично, что крупнейшее по сей день исследование царствования Екатерины Великой написано не русским ученым, а профессором Лондонского университета Исабелью де Мадариагой в 1981 году. Сопоставимый по масштабам труд принадлежал ранее лишь профессору Дерптского университета Брикнеру и был опубликован аж в 1883 году в Берлине (!). Первый том незаконченного эпоса доктора исторических наук Бильбасова вышел было в России, но два других, по цензурным соображениям, также были напечатаны в Берлине в 1900 году. Одно из самых продолжительных царствований русской истории оставалось темой сомнительной еще даже до коммунистической диктатуры.

В свое время князь Вяземский проницательно заметил о Петре I и Екатерине II: «Русской силился сделать из нас немцев: немка хотела переделать нас в русских». Екатерина, будучи немкой, действительно была патриотом своей новой родины, скрупулезно соблюдала все обряды Православной церкви, пыталась вернуть русский национальный костюм в обиход двора, усердно учила русский язык, охотно говорила и писала на нем. Это было ее сознательным решением сразу по приезде в Россию в возрасте 15 лет – научиться русскому. Она даже занималась по ночам и однажды опасно заболела от переутомления. Царственная тетка, Елизавета Петровна, как и ее двор, предпочитали французский язык, которым великая княгиня, разумеется, тоже владела. Однако она хотела изъясняться по-русски и в результате часто была принуждена практиковаться в языке с горничными, полотерами, истопниками, конюхами и берейторами. Отсюда ее вкус к поговоркам, смачным оборотам народной речи, уменьшительно-ласкательным суффиксам и общая яркость высказываний при изрядной грамматической небрежности. «Вот каково иметь корзинку и белье» – называется одна из пьес императрицы и самодержицы Всероссийской, – «вольное, но слабое переложение из Шакеспира».

Екатерина, очевидно, владела русским языком много лучше своего великосветского окружения, а обширное русскоязычное наследие императрицы делает ее чуть ли не самым крупным литератором России XVIII века, хоть и не самым талантливым. Профессор Дэвид Гриффитс заметил: «Императрица рассматривала свою национальность не как раз и навсегда определенную данность, а как нечто поддающееся манипулированию и улучшению». Екатерина писала: «Тот, кто успевал в России, мог быть уверен в успехе во всей Европе. Это замечание я считала всегда безошибочным, ибо нигде, как в России, нет таких мастеров подмечать слабости, смешные стороны или недостатки иностранца; можно быть уверенным, что ему ничего не спустят, потому что, естественно, всякий русский в глубине души не любит ни одного иностранца».

Однако Екатерине ничего не помогло. Для массы потомков она так и осталась чужой. Кажется, что причина этого отчуждения кроется в том, что Екатерина предложила рациональную, тщательно продуманную альтернативу русской реальности, которую вполне правомерно считать революционной. И в этом качестве ее правление периодически воспринималось как опасный зигзаг нашей истории, грозящий в разные периоды и национальной деспотии, и национальной ксенофобии, и национальному шовинизму, задевающий подчас глубинные комплексы, страхи и привычки народа.

В конце концов то, что в массовом сознании личная жизнь императрицы обросла множеством скабрезных подробностей и заслонила ее политическую деятельность, свидетельствует о поисках потомками психологической компенсации. Ведь Екатерина нарушила одну из древнейших общественных иерархий – превосходство мужчины над женщиной. Фиаско царевны Софьи и победа Петра воспринимались как закономерные, восстанавливающие вековой порядок. Безликость Екатерины I и Анны Ивановны или безобидное легкомыслие веселой Елизаветы Петровны как будто подтверждали справедливость этой священной иерархии – курица не птица, баба не человек. А вот ошеломительные успехи Екатерины Великой, в особенности военные, вызывали недоумение, граничащее с раздражением, и нуждались в каком-то «но». Обескураженное сознание мстительно искало подтверждения ее «женской слабости» и находило его в любовных приключениях. Даже крупные ученые не избежали морализаторства и откровенно сексистских выпадов.