Неизвестная Россия. История, которая вас удивит

Так, статс-секретарь Державин вспоминал о деле иркутского генерал-губернатора Якоби, обвиненного в притеснениях китайцев. Это дело разбирали в Сенате в течение семи лет, потом подключили статс-секретаря. Ему доставили три кибитки, доверху набитые бумагами. Через год работы он подготовил доклад императрице – краткий обзор дела занял 250 страниц. Тем не менее, согласно инструкции, Державин должен был во время аудиенции иметь при себе все оригиналы документов. Поэтому целая «шеренга гайдуков и лакеев» внесла бумаги в спальню государыни. Державин был убежден, что генерал-губернатора оклеветали, Екатерину аргументы статс-секретаря не устроили, и она потребовала зачитать ей все дело, занимавшее в изложении Сената три тысячи страниц. Через четыре месяца чтений Екатерина все-таки согласилась с мнением Державина, и губернатора оправдали.

«Я с некоторого времени работаю, как лошадь, – жалуется императрица барону Гримму в 1788 году, – мои четыре секретаря не успевают справляться с делами; я должна буду увеличить число секретарей. Я постоянно пишу. Никогда еще не писала столько». Впрочем, Екатерина не устраивала шоу из своей занятости. Признание в письме Гримму – это невидимые миру слезы. Внешне ее жизнь казалась легкой и гармоничной в духе той памятной фразы: «У всех свои занятия».

Презрение к славе есть презрение к добродетелям

Умение планировать день, распределять свои дела, не отступать от задуманного, не поддаваться хандре или лени, всегда держать спинку, сохранять спокойствие и самоиронию, одновременно рационально относиться к своему организму, беречь и тренировать его, чтобы он служил безотказно, справляясь с постоянно возрастающими нагрузками, – все это можно было бы списать на немецкое воспитание. Однако думается, что причина такого поведения глубже. Екатерина подчинила свою жизнь сверхзадаче – оправдать собственное пребывание на престоле, к которому она имела весьма косвенное отношение. Как добрый человек, она, вероятно, жалела и своего мужа, и еще больше – Ивана Антоновича. Но сочувствие к их трагической судьбе, в которой она была целиком повинна, мобилизовало ее волю. Екатерина по-своему искупала грех, если, конечно, вообще верила в Страшный суд, а не в суд современников и потомков.

Еще Ключевский заметил, что одобрение значило для Екатерины то же, что «аплодисменты для дебютанта». Правда, Ключевский относил тщеславие Екатерины на счет ее женской слабости. Между тем она была поклонницей Тацита, а тот говорил, что «презрение к славе есть презрение к добродетелям» – contemtu famae, contemni virtutes. Желание славы, в том числе посмертной, было для императрицы способом оправдать «революцию» 1762 года, на деле доказать миру добродетельность своих намерений. Такая жизненная мотивация, безусловно, превращала ее в self made. Ради своей цели – править страной – Екатерина без сожалений преодолела массу данностей: и свое немецкое происхождение, и конфессиональную принадлежность, и пресловутую слабость женского пола, и монархический принцип наследования, о котором ей осмеливались напоминать практически в лицо. Словом, Екатерина решительно вышла за пределы тех констант, в которые жизнь пыталась ее поставить, и всеми своими успехами доказывала, что «счастье не так слепо, как его себе представляют».

Преодолев, казалось бы, непреодолимое, она очутилась в блистательном чертоге российской монархии, отражаясь в сотнях зеркал ее прекрасных залов и в тысячах глаз подданных, подобострастно устремленных к ее величию. В действительности за сиянием хрусталя, бриллиантов и орденских звезд скрывался, быть может, самый мрачный из тупиков ее жизни. Там, в изящной золотой клетке, ей предписывала томиться современная политическая наука, в том числе ее учитель, Монтескье. Томиться и не чирикать. Россия как большая империя обречена быть деспотией, так он считал. Екатерина с ее «республиканскою душою» никак не могла примириться с таким приговором.