Неизвестная Россия. История, которая вас удивит

Потому-то г-жа Мизулина и хотела ввести православную Русь законодательно – вписать православие в Конституцию как «руководящую и направляющую силу», будто впишем – и все будет как на фресках Васнецова и картинах Шишкина. Не будет. Убежден, Россия обретет свою идентичность и успокоится, когда поймет, что светский характер государства, свобода совести, свобода печати и собраний, честные выборы, справедливый суд, уважение прав и свобод национальных и сексуальных меньшинств – это и есть русский путь. И другого нет. Во всяком случае, именно стремление к этим ценностям стояло за событиями 1991 года. И в той или иной степени – за событиями 1905 и 1917 годов. В XX веке пала Российская империя, затем развалился и уничтоживший ее Советский Союз. Ничего хорошего не ждет и Российскую Федерацию, если она не ступит на тот единственно верный «русский путь», с которого страну все время сворачивают то в безумие людоедского социального эксперимента, то в клептократию с колокольным звоном.

Рейдерский захват памяти

Российской власти по традиции принадлежит здесь все. И уже не одно столетие подряд. Прямо в соответствии с пирамидой Маслоу наши правители на определенном этапе всегда решают, что перешли-таки на новый уровень потребностей – высокодуховный. Так столпов государственности вдруг начинает волновать не столько распил – точнее, не только распил, – но и «познание», «самоактуализация», «самовыражение» и «самоидентификация».

Сначала президент заговорил о «духовных скрепах», потом потребовал переписать учебник истории, вероятно, так, чтобы представить свое правление счастливым завершением многотысячелетних мытарств русского народа. Еще весной 2013 года г-н Пожигайло из Общественной палаты со ссылкой на министра культуры Мединского велел зачистить школьный курс литературы от всяких «опасных» писателей. Примерно пару часов Пожигайло купался в лучах медийной славы, диктуя единственно верное прочтение Гоголя, Тургенева, Островского, Белинского и Некрасова. А Булгакова вообще предлагал слить, а то школьники ржут над котом Бегемотом и не понимают глубины всех евангельских аллюзий. Мединский, правда, тотчас открестился от Пожигайлы, но вопрос остался открытым: имеем ли мы дело с частным случаем служебного переутомления или г-н Пожигайло явился, так сказать, выразителем определенных настроений в известных кругах. Последующие события доказали: да, явился.

Известные круги всерьез решили заняться гуманитарной сферой, но делают это так, как умеют. Садятся на потоки – теперь исторические и литературные – и оттирают конкурентов. Один Путин – один учебник – одна правда.

Российская власть не первый раз пытается приватизировать историческую память и литературу, превратить их в орудие идеологической обработки масс, навязывания им всякого бреда вроде распирающей кишечник гордости за палачей. Выдающихся историков и филологов с разных сучков и веток нашей вертикали власти понять можно. Очень хочется править вечно, причем не как бог на душу положит, а в качестве законных наследников великих титанов прошлого, явленных в пророчествах Достоевского и Чехова.

Для нас, обычных людей, которые любят историю и литературу, вернулись невеселые времена. Я хорошо помню эту атмосферу по совку. Поэтому предлагаю отправить будущие завиральные учебники по истории и литературе в топку. И вернуться к тому, чем занимались все хорошие родители в советское время: снабжать детей правильными книжками. Запретный плод всегда сладок. Пусть книжки Булгакова и правда о русской истории снова станут сладкими. Я рос в 70–80-е. В 1991 году советский пузырь лопнул. И, думаю, не в последнюю очередь потому, что мое поколение воспитывалось на самиздатовском Булгакове и Солженицыне, ходило на лекции Аверинцева и Эйдельмана, презирало красных и скучало по белым. Когда-нибудь лопнет и этот пузырь. В конце концов по-новому звучит фраза из полузапрещенного Пожигайлой Тургенева: «Во дни сомнений, во дни тягостных раздумий о судьбах моей родины, ты один мне поддержка и опора, о великий, могучий, правдивый и свободный русский язык! Не будь тебя – как не впасть в отчаяние при виде всего, что совершается дома?»

Монументальная пропаганда

Однажды в редакции журнала GQ, когда я был его главным редактором, разгорелся спор о московских памятниках.

– Коней разучились лепить! – возмущалась девушка по имени Таня по поводу маршала Жукова перед Историческим музеем. – Сами не могут, скопировали хотя бы из-под Долгорукого. Вот тогда умели коней делать.

– А Петр?! Это же чудовищное убожество, – вступил в разговор мальчик по имени Данила. – Дистрофик на игрушечной шлюпке. Вот на Сенатской площади – Петр, а это голем какой-то.