Неизвестная Россия. История, которая вас удивит

Я объяснил коллегам, что сам невысокого мнения по поводу художественной ценности упомянутых изваяний, однако считаю их памятниками вовсе не означенным лицам, а нашему времени. Так часто бывает в жизни. Людям кажется, что они делают одно – например, увековечивают память Георгия Константиновича Жукова, – а на самом деле получается совершенно другое. В данном случае скульптор Клыков водрузил на видное место монумент комплексам и мечтаниям обиженного народа эпохи позднего Ельцина. Оттого и лошадь получилась какая-то игрушечная, да и маршал сидит на ней, будто в первый раз попал в седло. Это такая игра в войнушку. Зато медалей с орденами столько, сколько хватит места. По-моему, у глубоко бездарного Клыкова получилось очень четкое выражение духа времени, безжалостное.

Памятник Жукову, конечно, надо было ставить сильно раньше, сразу после войны, только он был тогда как-то ни к чему. Сначала Жукова боялись, а когда маршал ушел в лучший мир, главным героем Великой Отечественной стал генерал Брежнев. Мой дед – ветеран и полковник ВВС – рассказывал случай из жизни. Было это при Хрущеве, когда Жуков находился в очередной опале. Однажды дед с группой молодых офицеров встретил у ворот ведомственного санатория в Крыму машину маршала и с удивлением услышал следующий разговор между водителем и охранником.

– Это же маршал Жуков, – растерянно бормотал водитель, стесняясь, что полководец может услышать его слова.

– Да кто угодно?! – возмущался охранник. – Нет на эту машину пропуска. Пусть идет пешком.

Офицеры, не задумываясь, выломали ворота санатория, а охранника отделали до потери сознания. Шурша протекторами, белый «ЗИС-110» проехал на территорию спецобъекта. Маршал даже не опустил стекло. Считал, наверное, что все так и должно быть. Кстати, ни деда, ни его товарищей не наказали: у многих, вероятно, руки чесались. Вот когда памятник Георгию Константиновичу получился бы по-настоящему памятником Георгию Константиновичу, а не Клыкову и обиженной нации. Но в ту пору бронзовый Жуков мог стать для серого советского руководства пострашнее Пражской весны.

Вернемся к Петру на Сенатской площади. Это, надо сказать, не первый медный всадник. Первого еще при жизни царя стал делать Бартоломео Карло Растрелли. Отец знаменитого архитектора вдохновлялся конной статуей римского кесаря Марка Аврелия. Самое главное в грузном истукане Растрелли – рельефный парадный панцирь и вычурная попона, покрывающая лошадь. Иными словами, формальные признаки высокого социального положения, символизирующие военный триумф. Тяжеловесный, в завитках и кисточках, Петр похож на нахохлившуюся курицу. Но это нам так кажется.

Уподобление царя лапотной Руси древнеримскому императору было важнее, чем раскрытие каких-то особенностей личности самодержца или противоречий его времени. После смерти Петра памятник никуда не сумели приткнуть. Началась, как это случается очень часто, ревизия Петровской эпохи, тем более что по смерти внука Петра престол перешел к потомству его брата, Ивана Алексеевича. И лишь дочь императора, Елизавета, решила установить памятник работы Растрелли на Дворцовой площади. Для нее скульптура была программным заявлением. Дочь приняла трон по праву, от отца, а всякие там Анны Леопольдовны с Иоаннами Антоновичами – седьмая вода на киселе, и сидеть им не в Зимнем, а в Шлиссельбурге на цепи.

Но на Дворцовой монумент так и не появился. Екатерина II, считавшая себя продолжательницей дела Петра не по крови, но по духу, заказала скульптору Фальконе новый памятник, не про Петра, разумеется, а про себя. Это был отлитый в бронзе миф о великом государе: всадник, скачущий по крутой скале вверх, преодолевающий стихию, торжествующий над ней в духе идей Просвещения: разум побеждает природу. Не случайно на монументе написано не просто «Петр», а «Петру Первому Екатерина Вторая», словно и не было между ними никого больше: на первый-второй рассчитайсь. Перед нами уже не столько император, сколько герой – очень важная мысль для Ангальт-Цербской принцессы, права которой на российский престол были в высшей степени сомнительными. Фактически трон она не унаследовала, а заняла в силу выдающихся качеств, будучи героиней, побеждающей стихию, но не наследницей.