Неизвестный Де Голль. Последний великий француз

Приведенный отрывок очень интересен, ибо в нем ярко отразились ум, характер, психология, словом, личность де Голля. Тот, кто скажет, что здесь много честолюбия и эгоизма, будет прав. Но не ошибется и тот, кто увидит здесь сознание высокой ответственности, радость служения своему идеалу, тому мистическому представлению о Франции, которую он некогда ощущал как сказочную принцессу и Мадонну старинных фресок. Он видит себя в центре на высоте исторического действия, но ощущает себя не его демиургом, хозяином, но в качестве орудия судьбы и носителя особой миссии. Здесь громким эхом отдаются звуки, услышанные им еще в детские годы. Представим себе вновь десятилетнего мальчика, потрясенного ростановским «Орленком». Он вспомнил о нем сейчас! Нельзя забывать и юношу, оказавшегося во власти поэтического обаяния Шарля Пеги и Мориса Барреса; их поэзия звучит в его душе 26 августа 1944 года, спустя почти полвека. Но все происходящее лишь финал, торжественный заключительный аккорд реального исторического действия, в котором наш герой без всяких романтических иллюзий прибегал к расчету, хитрости, коварству, твердости и, главное, к своей дальновидности, творил дело, успех которого он праздновал ликующей душой! История Франции с ее блистательными взлетами и трагическими падениями, с юных лет вдохновлявшая Шарля де Голля, встречается здесь с ним лицом к лицу…

Политик поразительного реализма раскрывает вторую, романтическую сторону своей души, составляющую секрет его обаяния. Он, как талантливый артист, не просто успешно играет взятую им на себя роль, но и решает одновременно, выражаясь термином Станиславского, свою «сверхзадачу». Продолжая сравнение из той же области, надо подчеркнуть и то, что он играет не спектакль, созданный воображением драматурга, а драму реального человеческого существования; не на театральных подмостках, а на великой и грешной земле Франции, истерзанной врагом и обагренной кровью, озаренной вдруг светом радости освобождения. Пользуясь однажды брошенным самим де Голлем сравнением, можно сказать, что здесь, как в музыке Шопена, страдание порождает мечту!

Облаченные в пышную историческую символику мечты де Голля, однако, не столь могучи, чтобы оторвать его от земли. Он вовсе не витает в облаках и не впадает в экстаз. От самих исторических реминисценций де Голля отдает духом реставрации. Перед его мысленным взором предстают образы королей, «создавших Францию»; проходя по площади Согласия, он вспоминает не сцены революционной истории Парижа, а несчастных «короля и королеву», сложивших здесь свои головы на гильотине. В церемонии 26 августа совсем не похоже на случайность сочетание характерных деталей методически осуществляемого им политического плана. По левую руку де Голля во время шествия по Елисейским Полям шагает Жозеф Ланьель, нормандский фабрикант, голосовавший за передачу власти Петэну, а затем «примкнувший» к Сопротивлению. Это классический тип консервативного, ограниченного буржуа. Слева от него Жорж Бидо, деятель католической партии, оказавшийся после гибели Жана Мулена на посту председателя НСС, а потом двигавшийся только вправо, докатившийся спустя много лет до махрового фашизма. За спиной де Голля шагают генералы Жуэн и Кениг, типичные представители старой милитаристской касты. А где же герои Сопротивления, его мужественные и бесстрашные руководители, где вожди славного парижского восстания, сделавшего возможной нынешнюю великолепную церемонию? Их чтото не видно, ибо на переднем плане исторической драмы в постановке генерала де Голля не подобает находиться коммунистам, хотя именно они вели за собой самые боевые и многочисленные силы Сопротивления.

Около половины пятого де Голль вступает под своды собора Парижской Богоматери. К сожалению, монсеньор Сюар, кардиналепископ, не встречает его. Дело в том, что четыре месяца назад он торжественно принимал здесь маршала Петэна. Поэтому бойцов Сопротивления возмутило бы его появление, хотя, как писал де Голль, он «лично пренебрег бы этим». Затем звучит торжественная благодарственная молитва…

Де Голль, по его словам, был глубоко удовлетворен, ибо он получил «вотум народа» и его популярность, созданная лондонскими радиопередачами и усиленная его бескомпромиссной борьбой против союзников, за национальные интересы, отныне освящена «гласом толпы». Все описание событий 26 августа очень похоже на старинные хроникиповествования о коронациях французских королей. Он особенно подчеркивает, что все произошло без иностранцев и даже вопреки им, поскольку американское командование считало неуместной церемонию в условиях прифронтового города и запретило дивизии Леклерка терять время на эту затею. Де Голль пишет, что «лишь француженки и французы» участвовали в этом чисто национальном порыве, символом которого являлся он сам.