Неизвестный Киров

Котолынов: С полной ответственностью в последний раз заявляю, что я виноват в контрреволюционной зиновьевщине. Я морально отвечаю за тот выстрел, который был сделан Николаевым, но в организации этого убийства я участия не принимал. Вот этого человека — Юскина — я первый раз вижу; этого человека Соколова — первый раз вижу. Я действительно знал Антонова, действительно знал Звездова, с которыми встречался по Институту, но я никогда от них не слышал об убийстве Кирова. Поэтому я их прошу — в последний раз сказать — правду[531]. …Я пришел в комсомол в 14¹/₂ лет, в партию — 15¹/₂ лет. Мы привыкли работать с утра до вечера, не считаясь со здоровьем, ни с силами. У нас самое высокое, самое дорогое была — партия. Партия была все. У нас была беззаветная любовь к вождям… С тех пор, как мне стали говорить о Николаеве и т. д., я просто не верил… Я об этом говорил Миронову и Дмитриеву. В течение последних дней мне все на следствии заявляли: ты лжешь, все нити ведут к тебе и ты задерживаешь следствие. Я рассказал все, разоружился до конца. Десять дней я находился в таком напряженном состоянии, что смерть — это для меня не самое страшное. Что я хочу сказать. — Я стою буквально на коленях перед судом и клянусь, что ни от Антонова, ни от Звездова, ни от Николаева ничего не слышал о террористическом акте. Я в своем слове даже ничего не говорил в свою защиту. Я говорил, что требую суровой кары, несмотря на то, что жизнь моя сложилась очень исковерканно».

После выступления Котолынова суд удалился на совещание для вынесения приговора. В 6 часов 40 минут 29 декабря суд возвратился с совещания и огласил приговор.

Несмотря на отсутствие вещественных доказательств, полностью отрицание своей вины по всем пунктам предъявленного следствием обвинения, все 13 человек, а также Николаев (полностью признавший свою виновность и давший показания, несомненно, ложные, против всех других) были приговорены Военной Коллегией Верховного Суда СССР к расстрелу с конфискацией всего лично принадлежащего им имущества.

Впрочем, вряд ли был вообще возможен другой приговор. Уже после XX съезда КПСС, в 60-е годы, давая объяснения в комиссии по расследованию обстоятельств убийства Кирова, три, причем весьма ответственных и несомненно знающих участника этого процесса, Горячев, Матулевич и Батнер, рассказывали: Сталин вызвал Ульриха и Вышинского в Москву для согласования приговора и организации процесса. Ульриху было приказано с процессом управиться за два дня, а всех обвиняемых приговорить к расстрелу. Приговор был отпечатан на пишущей машинке в Москве, и привез его с собой в Ленинград Вышинский.

Но, вероятно, на заседании выездной сессии Военной коллегии Верховного Суда СССР в Ленинграде у Ульриха возникали какие-то сомнения как в целесообразности продолжения суда, так и в мере наказания подсудимым, предусмотренной привезенным из Москвы приговором. Есть сведения, что Ульрих дважды звонил Сталину, но последний потребовал продолжить процесс и всех обвиняемых — расстрелять.

Эти утверждения Горячева, Матулевича и Батнера заслуживают доверия. Они подтверждаются свидетельством перед той же комиссией Г. А. Аристовой-Литкенс. Сожительница Ульриха, она присутствовала на всех заседаниях судебного процесса и несомненно владела обширной закулисной информацией.