Неизвестный Рузвельт. Нужен новый курс!

Однако ни политика США, ни публичные высказывания самого ФДР в канун второй мировой войны не отражали этой точки зрения, за исключением речи Рузвельта в Чикаго 5 октября 1937 г. Он избрал этот город специально – здесь находился оплот «изоляционистов». Рузвельт в сильных выражениях охарактеризовал «нынешнее царство террора и международного беззакония», когда «мир, свобода и безопасность 90 процентов человечества находятся под угрозой со стороны остальных 10 процентов». ФДР указал, что ни один народ не может считать себя изолированным от остального мира. «К сожалению, эпидемия беззакония распространяется. Когда вспыхивает эпидемия заразной болезни, общество объединяется и устанавливает карантин больных, с тем чтобы предохранить себя от болезни… Война – зараза, независимо от того, является ли она объявленной или нет».

Речь Рузвельта в Чикаго, получившая название «карантинной речи» (ФДР использовал излюбленное выражение Икеса), вызвала самые оживленные отклики. На следующий день на пресс-конференции под градом точных вопросов ФДР показал свои незаурядные дипломатические способности.

«Вопрос: В своей речи вы, по-видимому, имели в виду нечто большее, чем моральное негодование. Что это, подготовка к сотрудничеству?

Президент: К чему?

Вопрос: Что-то предполагается? Вы изменили свою позицию?

Президент: Нет, всего-навсего произнесена речь.

Вопрос: Хорошо, но как же примирить все это? Согласны ли вы, что речь идет об отказе от нейтралитета?

Президент: Ни в коем случае, нейтралитет может быть расширен».

Экономические санкции? ФДР категорически отрицал. «Быть может, речь идет о совместных действиях миролюбивых народов? «ФДР: «Мы изыскиваем пути к миру».

Новый вопрос: «Не будет ли созвана конференция?»

Ответ: «Нет. Конференции бесполезны».

«Вопрос: Не будет ли почти неизбежным, если выработают любую программу, что наш нынешний закон о нейтралитете будет изменен?

Президент: Не обязательно. Это интересно.

Вопрос: Да, действительно интересно! Вы говорите, что нет противоречия между вашей речью и законом о нейтралитете. На мой взгляд, речь и закон противоречат друг другу, а ваши объяснения не удовлетворяют меня.

Президент: Подумайте, Эрнст (Линдли).

Вопрос: Я думаю уже несколько лет и уверен, что речь идет о совершенно противоречивых вещах. Как можно быть нейтральным, если вы стоите на стороне одной группы стран?

Президент: Что вы имеете в виду «стоять на стороне»? Вы говорите о договоре?

Вопрос: Вовсе нет. Я имею в виду действия миролюбивых народов.

Президент: Есть еще множество методов, которые никогда не были испробованы.

Вопрос: Но по крайней мере выражения «карантин агрессоров» и «другие народы мира» вовсе не показывают нейтральной позиции.

Президент: Я не могу дать вам ключ к этому. Вы должны думать сами. У меня есть одна мысль»35.

Большего ни журналисты, ни страна не добились от своего президента, он остался единоличным владельцем сокровища – некоей сверхценной «мысли».

Хэлл был поражен личным творчеством президента: в тексте речи, предварительно просмотренном в госдепартаменте, упоминания о «карантине» не было. «Президент лично несет ответственность за эту вставку», – вспоминал Хэлл в 1948 году.

Рузвельт считал, что его речь встретила враждебный прием. «Ужасно, – заметил он Розенману, – оглянуться назад, когда вы пытаетесь вести вперед, и обнаружить, что за вами никто не следует». То было явное преувеличение: несмотря на исступленную кампанию «изоляционистов», заявивших, что, выступая в Чикаго, ФДР хотел отвлечь внимание народа от провала «нового курса», страна в целом весьма положительно оценила «карантинную речь». Если бы ФДР пошел дальше, отстаивая коллективную безопасность, он, несомненно, имел бы национальную поддержку.

Упражнения в ораторском искусстве в Чикаго были предназначены не для внутреннего потребления – мобилизовать общественное мнение в США, а чтобы подбодрить тех, на других континентах, кто наиболее активно выступал против агрессии. Через несколько дней после «карантинной речи» ФДР объявил, что США примут участие в конференции в Брюсселе, созванной Лигой Наций для обсуждения нарушения договоров Японией. На конференции, проходившей в ноябре 1937 года, Советский Союз настаивал на применении коллективных мер против агрессора в соответствии с уставом Лиги Наций. Представители западных держав, отклонив их, назойливо внушали советской делегации: почему бы СССР единолично не взяться за борьбу с Японией, не послать, например, эскадрильи на Токио, чтобы образумить японцев. Эти домогательства остались безрезультатными.