Немецкие бомбардировщики в небе Европы. Дневник офицера люфтваффе. 1940-1941

Что случилось с Эльзой? Почему от нее нет ответа? Я спрашиваю про нее в каждом письме. Видимо, она опять заболела, иначе сама бы мне написала. Но я предпочел бы услышать, что она больна, чем вообще не иметь от нее ни единой строчки. Мать пишет столько всякой чепухи про все, что делается в нашем городе, но о ней почему-то ни строчки. Надо же, когда сидишь здесь, очень даже интересно читать все эти городские сплетни. Я имею в виду сплетни о людях, которых я раньше не знал и никогда в жизни не узнаю. Здесь все было бы замечательно, если бы не масса свободного времени, которое совершенно не знаешь чем занять. Удивительно, какими странными путями приходят мысли в нашу голову. Удивительно, например, что я никогда не думаю о своем последнем экипаже, а только о первом. Хотя на самом деле я летал с теми не намного дольше, чем с этими. Думаю об оберлейтенанте Фримеле, о Тео Зольнере, который так много пил, о Пуцке. У меня до сих пор стоит в ушах его крик: „Пожар!“, когда мы тащили его из самолета, а никакого пожара не было. Я очень рад, что ты через несколько недель будешь у моих родителей, поговори с ними, сам узнай, что там такое с Эльзой».

«Вальтеру Б., Чикаго, Иллинойс

Я не знаю, пропустят ли это письмо, здесь очень много всяких ограничений насчет того, что можно и что нельзя обсуждать. Нам положено обсуждать только частные дела. И они могут решить, что это не мое частное дело. И все же хочу тебе сказать, что я считаю твои письма совершенной глупостью. Ты изменился. Ты больше не немец. Возможно, ты уже американец. Один парень из моего экипажа сказал бы, что ты заражен бациллой демократии. Я полагаю, все, что ты пишешь о демократии, – это только фразы. Что такое свобода, в конце концов? Я давно решил для себя и всю жизнь в этом убеждался, что гораздо легче, если кто-то говорит тебе, что делать. Тогда ты знаешь, что должен сделать. Не знаю, насколько ясно я выражаю свою мысль. Но главное даже в другом. Где бы мы все сейчас были, если бы каждый проживал свою собственную жизнь? Мы не знаем, что для нас хорошо и что плохо. Фюрер (вычеркнуто цензором). Не пойми меня превратно. Я не только имею в виду, что для всей нации лучше, если решает один человек. Это лучше для каждого из нас. Любую работу делать легче, если тебе сказали, что делать, чем самому думать и гадать».

«Джорджу М., Нью-Йорк

Я не знал, что ты связался с союзом „Куффхаузер“. Очень этому рад. Я очень рад, что так много твоих друзей шлют мне свой привет. Передавай всем привет от меня. Мне не на что жаловаться. У меня все хорошо, я даже заработал два с половиной фунта. Какая-никакая, а все-таки служба, ты понимаешь, что я имею в виду. Человек должен чувствовать, что все еще солдат. Хотя, конечно, он прежде всего пленник, и мало радости об этом вспоминать. Хоть еда здесь хорошая, ни на минуту не забываешь, что ты в руках врага. Может показаться, что я чего-то боюсь, но это, конечно, не так. Я знаю, что британцы не могут так просто (вычеркнуто цензором). Потому что есть международные конвенции и законы, касающиеся обращения с военнопленными воюющими сторонами. Так, например, если они (вычеркнуто цензором)».

«Роберту, Берлин

…Хорошо, что все произошло так быстро и он не страдал долго. Я еще не писал матери. Бедная мама. Даже не знаю, что ей написать. Она осталась совсем одна. Дитер еще совсем ребенок. Странно, когда я уезжал, у меня даже мысли не было, что мы с ним больше не увидимся. Пытаюсь сейчас яснее вспомнить отца. Оказывается, я его совсем не знал в последние годы. Он все переживал в себе. Ты же знаешь, он не любил много говорить. Наверное, он считал, что так правильно. Хотя, конечно, он как-то выпадал из нашего времени. Ни за что не хотел менять своих старомодных представлений. Если будет случай чем-то помочь моей матери, помоги, пожалуйста. Не имею ни малейшего понятия, есть ли у нее деньги и все прочее. Надеюсь, дядя Бернард обо всем позаботится».

«Роберту, Берлин