Необычайное путешествие в Древнюю Русь. Грамматика древнерусского языка для детей

Какого добра тут только не было! Мечи с чеканенными на них надписями, острые ножи — засапожники с затейливыми костяными ручками. Рукояти у таких ножей в виде плотно сбитого тела рыбы с легкими выступами прижатых плавников, с коротким широким хвостом. На показ и продажу выставлены были во множестве луки и колчаны для стрел. Костяная накладка одного из таких колчанов изображала дракона, запутавшегося в извивах своего тела и яростно кусавшего собственный хвост. Прохор с Митей долго не могли оторваться от оружейных лавок, пока Путята не подхватил и не увлек их дальше, к гончарным рядам. Глиняной посудой заставлен был весь дворик Никольской церкви. «Святой Никола на Руси почитался как покровитель торговли», — шепнул Прохор Мите. Глаза разбегались от обилия разноцветных разрисованных горшков и кринок. Торговали здесь и серебряными тонкой чеканки блюдами, высокими с узкими горлышками медными кувшинами, привезенными из дальних восточных стран.

В толпе сновали мальчишки, предлагали покупать костяные «копоушки» — тонкие стерженьки с лопаточкой на одном конце и с дырочкой на другом.

— Сквозь дырочку продергивается шнурок, на котором копоушка подвешивается к одежде, — попутно объяснил Прохор Мите и отмахнулся от назойливого маленького торговца, упрямо предлагавшего купить с десяток копоушек.

Суета и праздничность новгородского торга так увлекли Прохора, что он забыл, из виду выпустил строгий наказ тысяцкого. Прохор кидался от лавки к лавке, гладил холодный металл рукояти ножа, перебирал щедро рассыпанные па прилавке теплого сияния янтари, рассматривал резные, из заморского самшита выточенные гребни. Митя едва поспевал за неугомонным историком.

Наконец студенты остановились у лавки серебряника, где Прохор принялся выбирать, будто для покупки, серебряные перстни с самоцветами, старался запомнить форму, узор, огранку самоцветного камушка. Митя же, заметив, что Путята от них отстал, напомнил:

— Тысяцкий тебе что приказал?

— Совсем забыл! — Прохор выпустил из рук перстень. — Вышата паволоку велел купить: три сажени в длину и два локтя в ширину.

— А какие это меры — сажень и локоть, — ты знаешь? — У Мити перехватило дыхание.

— Да кто же этого не знает? — удивился Прохор. — «Локоть» — это длина руки до локтя, «сажень» — длина рук в размахе. Эта мера зовется «сажень маховая». А есть еще «сажень косая», это длина от носка ноги до пальцев поднятой вверх руки. Ну а совсем малая мера — «пядь» — длина растянутой кисти — от большого пальца до указательного.

— Постой, постой, как же это, — перебил его Митя. — Люди и росту разного, и руки у всех разной длины, неужели у русичей нет единой меры — чего — нибудь вроде метра или сантиметра?

— Нет, — Прохор высмотрел в рядах лавку с тканями, хозяин которой в это время ловко накручивал на локоть — вымерял — кусок грубого портища. — Видишь, — показал глазами Прохор в сторону лавки. — Хозяйский локоть, хозяйская сажень да хозяйская пядь — это для русича самая что ни на есть надежная мера. Пойдем, купим Вышате паволоку.

— Стой! — вскрикнул Митя, — Там Путята! Путята приценивался к тканям. Ткани были раскинуты на широких столах, купец встряхивал ими перед Путятой, приговаривал:

— Позри, друже, се сукно, а се полотно, се же, — нежно провел он рукой по алому переливчатому шелку, — паволока, а се, — ткнул он ногой большой серый рулон, сваленный прямо на земле, — дерюга. Колико надобе, друже, порта, рубъ али поставъ?

Но Путята отвернулся от тканей, не требовался ему, видно, ни кусок — «рубъ», ни тем более сверток — «поставъ». Выбрал себе среди навалом лежавших ковров, полстей, скатертей тонко тканный с затейливой вышивкой убрус, расплатился с хозяином лавки и, склонившись к его уху, стал тихо что-то нашептывать.

— Надо уходить, — крепко сжал Прохорову руку Митя. — Этот купец — гость галицкий Нездила. Тысяцкий велел Путяте вести нас к нему. Коли Нездила признает в нас своих земляков, то добро, а коль не признает…

Они нырнули в толпу и торопливым шагом вышли к пряслам, к которым были привязаны лошади, волы, коровы. Здесь торговали скотом. Бойкий человек в пестрой рубахе наседал на неторопливого слобожанина и частил:

— Даю за кобылу шесть десять кунъ, а за волъ гривьну, а за корову четыре десять кунь, а за борана — ногата, а за жеребя — пять ногатъ.

Слобожанин качал головой и басовито выговаривал:

— Мало, друже, мало.

Прохору тоже захотелось прицениться к скоту, выведать истинные цены, да Митя уже ходил среди меховых лавок, и Прохор не решился от него отстать.

Что за богатство тут было, какая выставка мехов, каких только не было — и собольи, и куньи, и барсучьи, и лисьи, и бобровые… А многим Прохор и названия не знал. Торговцы расхаживали между рядами, увешанные связками беличьих шкурок.

— Сорокъ, сорокъ, — беспрестанно повторяли они.

— Слышал? — схватил Митя Прохора за рукав. Хоть и торопились они, да как может филолог пропустить такую находку. — Вот так родилось на свет слово «сорокъ», которое обозначает число «40».

— Как? — не понял Прохор.