Неоконченное путешествие Достоевского

Однако, несмотря на эти фундаментальные различия, «Повесть…» и «Легенда…» выполняют одну и ту же роль – метафизического центра романа. В обоих случаях ожесточенный старик излагает свое пылкое и вместе с тем рассудочное объяснение того, почему он отверг Божий мир, и тем самым выражает свое презрение к большинству человечества. Мельмот обвиняет людей в преднамеренном и ненужном выборе – причинять страдания себе и друг другу. Великий инквизитор подчеркивает слабость обычного человека и его неспособность принять все последствия свободы воли и ответственности. Но оба выражают циничный, пессимистический взгляд на человечество, выдавая себя за людей, сделавших иной выбор. При этом оба обращаются в своих монологах к «доброму сердцу» – к герою, представляющему Божий мир. В рассказе, служащем рамкой для «Легенды…», Иван высказывает свои убеждения, обращаясь к Алеше, которого все считают ангелом. Великий инквизитор адресует свой монолог самому Христу. И демонический Мельмот, и Великий инквизитор, похоже, чувствуют иногда странную любовь к Богу, чьи творения они отвергли. (Хотя Иван также говорит о своей любви к Алеше.) Кроме того, в «Повести…» и в «Легенде…» в качестве общего фона используется инквизиция с ее мрачной атмосферой смерти и аутодафе. Иммали (которая превращается в Исидору) и ее ребенок в конце концов умирают в застенках инквизиции. Мельмот таинственным образом является ей в узилище, чтобы сделать последнее ужасное предложение. Великий инквизитор после краткой сцены второго пришествия заключает Христа на ночь в темницу инквизиции.

Испанец Монсада рассказывает «Повесть…» потомку заглавного героя – Джону Мельмоту. Монсада, чьи приключения служили до этого момента основным сюжетом романа, обнаружил рассказ, написанный на пергаменте, в склепе, где он по приказу старого еврея Адонии переводил рукопись на испанский язык (первоначально текст был зашифрован греческими символами, представляющими испанский язык). Монсада, сбежавший в Ирландию и оказавшийся теперь в родовом замке Мельмотов, рассказывает Джону собственную историю, но прерывает ее, чтобы поведать «Повесть об индийских островитянах», которая содержит в себе повествование самого Мельмота – «Повесть о двух влюбленных». Монсада рассказывает «много дней» [Метьюрин 1976: 554], и вскоре после завершения этого повествования наступает финальная развязка романа.

«Легенда…» Ивана, напротив, хотя и длится несколько дольше, чем «десять минут», которые, по предположению ее автора, потребуются для изложения, сжата настолько же, насколько пространна «Повесть…» Монсады. Однако их объединяет то, что история Великого инквизитора – это также рассказанное по памяти обширное прозаическое повествование. Джон Мельмот, Алеша и читатели обоих романов первыми «слышат» эти истории (точно так же, как Христос первым слышит речь Великого инквизитора). В каждом случае основной рассказчик романа передает повествование вторичного рассказчика (Монсады, Ивана), который в свою очередь передает слова группы рассказчиков третьей степени (Мельмота, Иммали, Великого инквизитора, а также не слова, но действия Христа) другому второстепенному рассказчику (Джону Мельмоту, Алеше). Оба второстепенных рассказчика в то же время являются главными героями романа.

Более того, в каждой из историй повествование периодически прерывается продолжением разговора двух второстепенных рассказчиков. Эти перерывы и диалоги, обрамляющие внутренние рассказы, служат для тематических пересечений двух слоев повествования. Так, когда Джон Мельмот впервые прерывает «Повесть…» Монсады, испанец говорит: «Запаситесь терпением, и вы увидите, что все мы – только зерна четок, нанизанные на одну и ту же нить. Из-за чего же нам ссориться? Союз наш нерушим» [Мельмот 1976: 314]. Его слова, разумеется, подтверждаются в романе, где все события окажутся в конечном счете связаны друг с другом как фрагменты огромной метафизической головоломки. Точно так же связь поэмы Ивана с событиями «Братьев Карамазовых» служит дополнительным подтверждением взаимосвязи всего сущего в великом океане бытия, – это утверждение составляет центр романа Достоевского.

И Метьюрин, и Достоевский опасались, что убедительные инвективы в адрес устройства Божьего мира в их романах будут поняты их читателями как богохульство автора, а не как аргумент, высказанный персонажем, чьи взгляды уравновешиваются и опровергаются последующими событиями и рассказами в романе. Так, Метьюрин вставляет в «Повесть…» примечание, явно направленное на то, чтобы отделить взгляды автора от взглядов Мельмота: