Неоконченное путешествие Достоевского

Так как критики мои, прибегнув к столь же ложному, сколь и неправомерному приему, самые дурные чувства моих самых дурных героев… умудрились приписать мне самому, мне приходится сейчас злоупотребить терпением читателя и решительно заявить, что чувства, которыми я наделяю чужестранца, в корне противоположны моим собственным и что я нарочно вложил их в уста того, кто послан выполнить волю врага рода человеческого [Там же: 319–320].

Аналогичные опасения высказывал и Достоевский во время работы над главами, посвященными «бунту» Ивана и его «Легенде…». Он писал Н. А. Любимову 10 мая 1879 года:

Эта 5-я книга, в моем воззрении, есть кульминационная точка романа, и она должна быть закончена с особенною тщательностью. Мысль ее, как Вы уже увидите из посланного текста, есть изображение крайнего богохульства и зерна идеи разрушения нашего времени в России… <…> В том же тексте, который я теперь выслал, я изображаю лишь характер одного из главнейших лиц романа, выражающего свои основные убеждения. <…> Отрицание не бога, а смысла его создания. <…> Мой герой берет тему, по-моему, неотразимую: бессмыслицу страдания детей и выводит из нее абсурд всей исторической действительности [Достоевский 30-1: 63][177].

Не успокоившись и через три с половиной месяца, 24 августа 1879 года, Достоевский пишет К. П. Победоносцеву:

Вы тут же задаете необходимейший вопрос: что ответу на все эти атеистические положения у меня пока не оказалось, а их надо. То-то и есть и в этом-то теперь моя забота и все мое беспокойство. Ибо ответом на всю эту отрицательную сторону я и предположил быть вот этой 6-й книге, «Русский инок»… <…> А потому и трепещу за нее в том смысле: будет ли она достаточным ответом [Там же: 121–122].

История первой критики обоих романов свидетельствует о том, что вне зависимости от того, были ли опровергнуты аргументы Мельмота, Ивана и его инквизитора или нет, метафизические сомнения, которые они внушили читателям или заставили вспомнить, оказались сильны; возможно, для многих читателей они остались даже сильнее, чем предложенные в романах ответы. Как выразился сам Достоевский, в силу затронутой темы страданий аргументы персонажей остались в какой-то степени «неотразимыми».

Мельмот учит невинную Иммали тому, как устроен мир и как страдают в нем люди, заставляя ее направлять волшебную подзорную трубу на разные сцены по всему свету. Она становится свидетельницей различных злодеяний, совершаемых во имя религий: видит обширную песчаную равнину, покрытую скелетами и телами умирающих; видит, как матери оставляли своих младенцев умирать возле храмов, а дети относят престарелых родителей на берег реки, где «помогали им совершить омовения, после чего оставляли всех этих стариков и старух в воде на съедение аллигаторам» [Мельмот 1976: 310]. Мельмот продолжает свой ужасный перечень человеческих страданий, пока наконец Иммали не бросается на землю с воплем: «Если бог такой, как у них, то вообще нет никакого бога!» [Там же: 310]. Демонический Мельмот взрастил бунт и отрицание в сердце Иммали, но момент сомнения в итоге делает ее даже ближе к Богу, чем она была раньше. Когда она поднимается, чтобы взглянуть в последний раз, то, заметив крошечную христианскую церковь, расспрашивает о ней Мельмота, и тот невольно становится ее учителем христианства: «Иммали склонила свое пылавшее лицо долу, а потом, подняв его, похожая на только что явившегося в мир ангела, воскликнула: „Богом моим будет Христос, а я буду христианкой!“» [Там же: 313].