Неоконченное путешествие Достоевского

…для них больше, чем для иных гениев, характерны ненормальные «посещения». В эмоциональном отношении их чувствительность повышена и доходит до экзальтации. Внутренний мир полон противоречий, они часто оказываются в течение какой-то части жизни подвержены меланхолии. Эти люди не знают меры, страдают обсессиями и навязчивыми идеями, впадают в экстаз, слышат голоса, имеют видения и в целом выказывают все особенности, которые обычно относят к патологическим [James 1970:25].

По мнению Джеймса, «два главных феномена религии – [это] меланхолия и обращение» [Ibid: 25]. У Достоевского успешное обращение также предполагает переход («путешествие») от одного состояния к другому.

Далее, анализируя «Исповедь» Толстого, Джеймс разделяет понятие меланхолии на два ключевых компонента, характеризующих состояние до обращения. Приступ меланхолии, который может привести к религиозному обращению, утверждает Джеймс, представляет собой прежде всего ангедонию — пассивную утрату интереса к жизненным ценностям. Во-вторых, такая меланхолия придает миру «изменившийся остраненный вид», что стимулировало у стремившегося к «философскому облегчению» Толстого «въедливое мучительное вопрошание» [Ibid: 130]. (Интересно, что Джеймс использовал слово «остраненный» (estranged) применительно к Толстому в 1902 году, задолго до работ русских формалистов.) Герои Достоевского также часто подвержены глубокой ангедонии: обычно она маркируется словами «все равно», выражающими экзистенциальное отчаяние: так говорят Раскольников, Ипполит, Ставрогин, «смешной человек» и Иван. Эта фраза отражает не что иное, как «утрату интереса к жизненным ценностям». Чувство отчуждения и «въедливое вопрошание» героев Достоевского находит выражение (и облегчение) в потустороннем «путешествии к обращению», вызванном меланхолией и желанием ее преодолеть. Это путешествие остраняет известное.

Во всех сценах обращения у Достоевского важнейшую роль играет память, сознательные и под-сознательные (то есть находящихся под уровнем сознания) воспоминания. Таким образом, момент кризиса, когда процесс обращения может показаться мгновенным, на самом деле, как показывает Джеймс, является результатом подсознательного лизиса: «Старая медицина полагала, что процесс выздоровления может проходить двояко: постепенно, путем лизиса, или резко, путем кризиса. В области психики внутреннее объединение личности также может принимать постепенный или внезапный характер» [Ibid: 156]. Джеймс указывает на Толстого и Джона Баньяна как на примеры «постепенного пути». Хотя исследователь не называет Достоевского, в мире этого писателя персонажи склонны полагать, что переживают обращение через кризис. Так же считали и читатели Достоевского. В данной главе я не утверждаю, что то, что кажется кризисом, на самом деле является лизисом, однако событие кризиса, возможно, происходит в момент, значение которого не столь очевидно, как событие, обычно признаваемое «критическим».

Словно вторя общеизвестным местам из произведений Достоевского, Джеймс отмечает что «воспоминание об оскорблении может вызвать в нас более сильный гнев, чем тот, который вызывало само оскорбление. Мы часто больше стыдимся своих ошибок впоследствии, чем в момент их совершения» [Ibid: 59]. Несколько ранее Томас Де Квинси, другой исследователь религиозного и мистического опыта (и к тому же автор, произведение которого Достоевский хорошо знал), утверждал:

В одном, по крайней мере, я уверен: ум лишен способности забывать; тысячи случайных событий могут и будут создавать пелену между нашим сознанием и тайными письменами памяти, и тысячи таких же событий в свою очередь могут разрывать ту пелену, но, так или иначе, письмена те вечны [Де Квинси 2011: 130].

Эта идея явно предвосхищает сокровенное убеждение Достоевского в том, что давно забытые воспоминания возвращаются в сознание в нужное время[184].