Неоконченное путешествие Достоевского

В поисках за ответами на вопрос жизни я испытал совершенно то же чувство, которое испытывает заблудившийся в лесу человек.

Вышел на поляну, влез на дерево и увидал ясно беспредельные пространства, но увидал, что дома там нет и не может быть; пошел в чащу, во мрак и увидал мрак, и тоже нет и нет дома.

Л. Н. Толстой. Исповедь

…та голова, которая создавала, жила высшею жизнию искусства, которая сознала и свыклась с возвышенными потребностями духа, та голова уже срезана с плеч моих. Осталась память и образы, созданные и еще не воплощенные мной.

Из письма Достоевского к М. М. Достоевскому от 22 декабря 1849 года

Приняв во внимание джеймсовскую модель обращения, давайте вернемся – уже в четвертый раз в этой книге – к рассказу «Мужик Марей». Убедительно анализируя это произведение, Джексон сделал три наблюдения, которые помогают понять и другие моменты духовных переломов в прозе Достоевского. Обнаружив в «Марее» трехуровневую структуру – опыт, видение и воспоминания о воспоминании, – исследователь в свою очередь формулирует три важнейших вопроса: о памяти, о духовном переломе и об ошеломляющей экономичности языка сновидений. Визионерский рассказ Достоевского «сделан» из памяти во всех ее формах – сознательной, лиминальной, сублиминальной и, прежде всего, как мы уже подробно говорили ранее, из художественно преображенной памяти. Нам уже приходилось писать о том, что писатель постоянно заново проживал свою прежнюю жизнь и переделывал ее в воспоминаниях. Достоевский писал о том, как это происходило в годы каторги: «Эти воспоминания вставали сами, я редко вызывал их по своей воле. Начиналось с какой-нибудь точки, черты, иногда неприметной, и потом мало-помалу вырастало в цельную картину, в какое-нибудь сильное и цельное впечатление. Я анализировал эти впечатления, придавал новые черты уже давно прожитому и, главное, поправлял его, поправлял беспрерывно, в этом состояла вся забава моя» [Достоевский 22: 47] (курсив мой. – Р М.).

«Достоевский-каторжник» входит в состояние, близкое к трансу (подобное описано Джеймсом), в котором несчастья настоящего сами собой преодолеваются воспоминаниями. Писатель, как путешественник, отправляется в новое воспоминание о давно забытом прошлом, где «Достоевский-ребенок» выходит из оврага в заросли кустарника и слышит крик: «Волк бежит!» «Достоевский-каторжник» находится в Сибири, в мучительных для него обстоятельствах. «Достоевский – великий писатель» (голос из 1876 года) мысленно отправляется одновременно в оба времени, в 1830 и 1850 годы. Время становится двойственным: ясный день конца августа 1830 года сливается со вторым днем Пасхальной недели 1850-го. Ослепительно-конкретное настоящее 1850-го незаметно вбирает в себя мимолетный отблеск фантастического из 1830-го: «Этот обритый и шельмованный мужик, с клеймами на лице и хмельной, орущий свою пьяную сиплую песню, ведь это тоже, может быть, тот же самый Марей…» [Там же: 49][189].

Далее Джексон задает ключевой вопрос: «Когда произошло чудо?» Случилось ли оно летом 1830 года во время детской слуховой галлюцинации? Было ли это в Пасхальную неделю 1850 года, когда «без всякого усилия моей воли… [воспоминание о волке и мужике Марее] пришло ему на ум в нужное время»? Или это могло произойти много позже, в 1876 году, когда Достоевский «вспомнил воспоминание» [Jackson 1981: 25]?