Неоконченное путешествие Достоевского

Прежде чем расстаться с «Мужиком Мареем», мне хотелось бы указать еще на несколько моментов, связанных, по-видимому, с комплексом смыслов, которые Достоевский будет продолжать перерабатывать, транспонировать и обдумывать в дальнейшем. Во-первых, в представлении писателя «путешествие к обращению», где и когда бы оно ни происходило, помещается в рамку или, иначе говоря, сопровождается своего рода рифмой. Отчаявшийся каторжник Достоевский выбегает из казармы, его сердце переполнено гневом и отвращением к жестокости окружающих его каторжников-крестьян. Затем он слышит слова поляка: «Je hais ces brigands»[192]. Рассказ заканчивается еще одной встречей Достоевского с этим поляком и повторением французской фразы, но теперь, разумеется, все выглядит иначе в свете свершившегося духовного переворота: внешне оставшись по-прежнему, при этом глубинно все изменилось. Такая рамочная конструкция повторяется с вариациями и в критические моменты жизни «смешного человека», Ивана и Алеши. Во-вторых, заметим, что в центре рассказа «Мужик Марей» – испуганный ребенок, девятилетний Достоевский, и вспомним, что тема детских страданий позволяла ставить «последние вопросы» тем же героям: «смешному человеку», Ивану и Алеше. В-третьих, как мы уже видели, у Достоевского-каторжника видения начинались «с какой-нибудь точки, черты, иногда неприметной» [Достоевский 22: 46]. Мы видим здесь сходство с тем подобным трансу состоянием, которое возникало у Ставрогина и других персонажей – Раскольникова, Мышкина и, главное, у «смешного человека», Ивана и даже у Алеши[193]. В-четвертых, Достоевский тщательно фиксирует время года, когда происходят важные события: время детской слуховой галлюцинации – август, конец лета: «…день сухой и ясный, но несколько холодный и ветреный; лето на исходе…» [Там же: 47]. Марей, как мы видели в четвертой главе, на мгновение почти поверил испуганному ребенку, но потом принялся утешать его разумными, «взрослыми» словами, что это был сон. Однако, видя, что ребенок не может успокоиться, Марей незаметно возвращается в детский мир иллюзий и заверяет Достоевского: «Уж я тебя волку не дам!» [Там же: 48]. Воспоминание оставалось скрытым, забытым в сознании писателя, а затем без всякого умственного усилия вышло на первый план «в нужное время» – в страшную для него Пасхальную неделю в тюрьме. («Был второй день светлого праздника. В воздухе было тепло, небо голубое, солнце высокое, «теплое», яркое, но в душе моей было очень мрачно» [Там же: 46].)

Рамка, несчастный ребенок, похожее на транс состояние, точное описание дня, когда происходит нравственная перемена, хранящиеся в подсознании воспоминания, «в нужное время» всплывающие на поверхность, – эти пять элементов действуют как символы, которые в той или иной форме вновь появляются в сценах обращения, словно отдельные рассказы и романы Достоевского – это миры, вступающие в таинственный контакт друг с другом.

«Сон смешного человека»

Один из советских космонавтов сказал в интервью, что летел очень высоко, но нигде не видел Бога.

Чеслав Милош. Религия и космос

Теперь вернемся к тексту, которому была посвящена шестая глава настоящей монографии, – «Сну смешного человека». Этот рассказ произвел большое впечатление на М. М. Бахтина: он писал, что поражает «предельный универсализм этого произведения и одновременно его предельная же сжатость, изумительный художественно-философский лаконизм» [Бахтин 2002:167–168]. Как мы уже видели, это поразительный и неоднозначный текст – поразительный, поскольку, несмотря на лаконичность, имеет множество претекстов, но остается незабываемо оригинальным; и неоднозначный, потому что вызывает сильные разногласия среди читателей по вопросу о том, как трактовать пережитое «смешным человеком» – как нравственным взлет или, наоборот, как падение, обращение или «извращение»[194]. Бахтин относил этот текст к «сонной сатире» [Там же: 166] и к «фантастическим путешествиям», содержащим элемент утопии [Там же: 167][195]. Достоевский прекрасно понимал, что заглавие, которое он дал рассказу, вызовет у любого образованного читателя ассоциации с утопией. Тем не менее, как мы видели, заглавие с его утопическими или антиутопическими коннотациями может отвлечь читателя от подлинной генеалогии этой истории, поскольку «Сон…» теснее всего связан с повествованиями о нравственном перевороте или визионерском опыте. В частности, его композиция и тематика отсылают к «Рождественской песни в прозе» Диккенса, хотя в тексте присутствуют и некоторые важные отголоски фантастических рассказов По.