Неоконченное путешествие Достоевского

Напомним некоторые важные моменты рассказа Достоевского: «смешному человеку» снится, что он умер и зарыт в могилу. Затем он летит с неизвестным существом по пути, где остановки зависят от желаний: «Я не помню, сколько времени мы неслись, и не могу представить: совершалось все так, как всегда во сне, когда перескакиваешь через пространство и время и через законы бытия и рассудка и останавливаешься лишь на точках, о которых грезит сердце» [Там же: ПО]. Он прибывает на иную Землю, сходную с нашей, но пребывающую в состоянии как бы до грехопадения. Он любовно восхищается невинными жителями «греческого архипелага», но в конце концов «развращает» их всех. Он жаждет мученичества, и его изгоняют. Жители далекой планеты посеяли в его сердце семена любви и искупления, хотя он и явился причиной их падения: «Как скверная трихина, как атом чумы, заражающий целые государства, так и я заразил собой всю эту счастливую, безгрешную до меня землю» [Там же: 117][197]. Все эти составляющие весьма напоминают видения, описанные Де Квинси.

Его «Исповедь…» предвосхищает мотивы погребения и путешествия сквозь пространство и время. Особенно важно, что в своих визионерских странствиях Де Квинси тоже становится одновременно и божеством, и жертвой.

…я был жрецом, мне поклонялись, и меня же приносили в жертву. Я бежал от гнева Брахмы сквозь все леса Азии… <…> Неожиданно я встречался с Исидой и Осирисом, и те говорили мне, что я совершил деяние, от которого трепещут ибисы и крокодилы. <…> Крокодилы дарили мне смертельные поцелуи… <…> Над всеми этими образами… повисло чувство беспредельности и вечности, доводившее меня до крайней степени угнетенности, едва ли не до сумасшествия [Де Квинси 2011: 136–137].

Затем ему снится потерянная Анна; ее образ, на мгновение обретенный во сне, всплывает в конце исповеди. Подобно маленькой девочке, встреченной «смешным человеком», Анна становится олицетворением искупления, иконой, освещенной не церковной свечой, а унылым городским светом: он вспоминает ее лицо «семнадцать лет назад… в тусклом свете фонарей», а затем во сне снова видит, как «под фонарями Оксфорд-стрит шел с Анною совсем так, как шли мы семнадцать лет назад…» [Де Квинси 2011: 139,140].

В XIX – начале XX века мистические переживания, вызываемые опиумом и анестетиками, казались некоторым законным и продуктивным путем исследования сверхрационального. В главе о «мистицизме» из «Многообразия религиозного опыта» Джеймс приводит многочисленные свидетельства таких переживаний. Одно из них, взятое из брошюры Бенджамина Пола Блада и озаглавленное «Трансы Теннисона и анестетическое откровение», описывает видения женщины под влиянием эфира, который она вдыхала, готовясь к операции. Этот отрывок на удивление похож на сон «смешного человека»:

Великое Существо или Сила путешествовало по небу, и нога его двигалась по молнии, как колесо по рельсе, – это был его путь. Молния была создана из бесчисленных человеческих душ… и я была одной из них. Он двигался по прямой… <…> Затем я увидела, что он, напрягая все силы, пытается изменить свой путь, искривить линию молнии. <…> Он согнул меня, причинив мне ужасающую боль… и в самый острый момент… я прозрела. На мгновение я поняла все то, что не могу вспомнить теперь. <…> Угол оказался тупым. <…> В этот момент передо мной прошла вся моя жизнь, включая все маленькие бессмысленные страдания, и я постигла их. <…> Когда я проснулась, первым моим чувством было то, что я выразила со слезами: «Domine поп sum digna»[198] [James 1970: 307–309].