Неоконченное путешествие Достоевского

По мнению Ивана, в поступке, совершенном им внутри «рамки», заключен некий символ возрождения. Но в то же время он почему-то откладывает признание прокурору – объявление своей и Смердякова роли в убийстве. Вместо этого он идет домой: «…и, странно, почти вся радость, все довольство его собою прошли в один миг» [Там же: 69]. Таким образом, вместо того чтобы обозначить пространственные и временные границы, внутри которых произошло полное обращение, история-обрамление о пьяном мужике подчеркивает несостоявшийся духовный переворот, противоположность обращения, своего рода «извращение».

Иван возвращается домой, и его взор неотрывно устремляется «в одну точку»; он входит в состояние, похожее на транс, как у Голядкина. Хроникер старается подробно охарактеризовать состояние Ивана, прибегая к медицинским терминам:

Когда же он вступил в свою комнату, что-то ледяное прикоснулось вдруг к его сердцу, как будто воспоминание, вернее, напоминание о чем-то мучительном и отвратительном, находящемся именно в этой комнате теперь, сейчас, да и прежде бывшем. <…> Минутами мерещилось ему, что как будто он бредит. Но не болезнь занимала его всего более; усевшись опять, он начал изредка оглядываться кругом, как будто что-то высматривая. Так было несколько раз. Наконец взгляд его пристально направился в одну точку, о Он долго сидел на своем месте, крепко подперев обеими руками голову и все-таки кося глазами на прежнюю точку, на стоявший у противоположной стены диван. Его видимо что-то там раздражало, какой-то предмет, беспокоило, мучило [Достоевский 15: 69].

Рассказав о консультациях Ивана с докторами, рассказчик продолжает: «Итак, он сидел теперь, почти сознавая сам, что в бреду, и, как уже и сказал я, упорно приглядывался к какому-то предмету у противоположной стены на диване» [Там же: 70]. Появляется черт.

В разговоре с чертом наиболее ярко выявляются таинственные отношения Ивана со временем и пространством. Лиза Кнапп, подошедшая к этому вопросу с естественнонаучной точки зрения, выдвинула гипотезу, что «Иван не смог принять гармонию божьей вселенной потому, что понял тайну времени как „четвертого измерения", из которого его исключает трехмерный евклидов ум» [Knapp 1987:108][204]. Кнапп убедительно показывает, что мы можем «разгадать загадку» Ивана, если примем во внимание прекрасное знание Достоевским математики, астрономии и физики и понимание современных ему теорий о потенциальной относительности времени. Мой подход к отношению Ивана ко времени и пространству менее научен и больше связан с возможным «многообразием религиозного опыта», как его понимал Уильям Джеймс.

Конечно, изображение Достоевским времени было неоднозначным на протяжении всего творческого пути и сбивало с толку читателей, когда они осознавали, как тщательно Достоевский детализирует прохождение времени и как трудно представить этот поток в целом. Хотя писатель, словно страдающий обсессией человек, повторял изображение отдельных моментов времени, он, по меткому замечанию Жака Катто, проявлял «аллергию по отношению к эпическому времени» [Катто 1978: 52] и «видел и мыслил мир в основном в пространстве, а не во времени» [Там же: 42]. Тем не менее ключевые моменты духовного прозрения у его персонажей происходят в форме «путешествий» – поездок в Сибирь, в Европу и обратно, и, что особенно заметно на поздних этапах литературной карьеры Достоевского, в путешествиях сквозь пространство и время, особенно в прошлое. Эти путешествия приобретают некий эпический характер, ибо по их завершении путешественник становится своего рода эпическим героем, готовым передать символическое послание своему народу, даже если ему никто не поверит.

Бахтин заметил, что Достоевский избегает более привычных форм хронотопа: