Неоконченное путешествие Достоевского

Достоевский вводит читателей в свой мир в неожиданные моменты и неожиданными способами; читатель никогда не знает заранее, окажется ли эпизод юмористическим, душераздирающим или публицистическим по тону, когда будет внезапно нарушена граница, ворвется ли рассказываемое в мир читателя вдруг, либо он сам окажется внутри романа – почти как герой юморески Вуди Аллена «Случай с Кугельмасом», попавший внутрь «Госпожи Бовари»: более того, он оказывается выставлен напоказ и в определенные моменты становится виден всем остальным читателям этого романа.

Таким образом, для каждого читателя фрагменты, осколки или свободные нити романа как бы выходят из текста наружу, в нелитературную зону, где обитает читатель. Теряют ли эти моменты согласованность с внутренней организацией текста? Так, из тех четырех примеров, которые я привела, один исключает позицию рассказчика-хроникера: это слова о том, что не надо утешаться; другой – необъяснимое появление подушки. Можно потянуть за любую из этих ниточек, и не отдельный фрагмент, а весь роман упадет вам на колени, чем будет доказана справедливость часто цитируемых мыслей Зосимы о всеобщей связи вещей («…ибо все как океан, все течет и соприкасается, в одном месте тронешь – в другом конце мира отдается…» [Достоевский 14: 290]). По крайней мере, в «Братьях Карамазовых» и шире, в художественных произведениях Достоевского, такая всеобщая связь существует. Этот мир падает на сегодняшнего читателя – безутешного, но нашедшего утешение читателя, погруженного в созерцание, которое может обернуться чем угодно.

Листья, дверь, камень

Хотя Достоевский не был поэтом в обычном смысле этого слова, он обращался к символам не реже, чем это делают стихотворцы, и постоянно ощущал в себе присутствие поэтического начала[224]. Более того, столь разные читатели, как Виссарион Белинский, Вячеслав Иванов, Вирджиния Вулф, Джон Кутзее и Леонид Цыпкин (а возможно, и все остальные), признавали, что в его персонажах получает воплощение глубокое поэтическое мышление. В своем замечательном, хотя и полузабытом эссе «Дингли Делл и тюрьма Флит», на которое я уже ссылалась в шестой главе, Уистен Хью Оден говорит о персонажах, оказывающихся в определенном отношении поэтическими воплощениями идеи. Он не пишет о Достоевском, а предлагает забавное сопоставление Шерлока Холмса и Анны Карениной, но его наблюдения чрезвычайно остроумны и полностью применимы к Достоевскому:

Все персонажи, являющиеся плодом мифопоэтического воображения, немедленно опознаются благодаря тому, что их существование не определяется социально-историческим контекстом; перенесите их в другое общество или в другую эпоху, и их характеры и поведение останутся неизменными. Как следствие, однажды созданные, они перестают быть принадлежностью автора и поступают в распоряжение читателя – он может продолжить рассказ самостоятельно.

Анну Каренину такой героиней не назовешь, поскольку читатель не может представить ее в отрыве от окружения, в которое поместил ее Толстой, или от ее особой жизненной истории. Шерлок Холмс, напротив, – именно такой персонаж: любой читатель, руководствуясь собственной фантазией, может сочинить для него приключения, о которых Конан Дойл, так сказать, позабыл нам рассказать [Oden 1968:407–408].

Далее Оден высказывает гипотезу о том, что только второстепенные авторы обладают «мифопоэтическим даром», хотя оговаривается, что Шекспир, Сервантес и Диккенс представляют собой исключения. Разумеется, в этот список исключений можно включить и Достоевского.