Неоконченное путешествие Достоевского

«Клейкие, распускающиеся весной листочки» [Достоевский 14: 212] сделались своего рода визитной карточкой Ивана Карамазова – этот образ функционирует как бахтинская «лазейка», которая уже в начале романа указывает: какой бы бунт ни поднял герой в дальнейшем, в нем скрыто начало любви и принятия мира. (Впоследствии Зосима скажет: «…каждый листик устремляется к слову…» [Достоевский 14: 268].) Писатель не боялся сентиментальных образов: вспомним, например, впервые улыбнувшегося своей матери младенца из притчи Мышкина «насчет веры», или маленькую девочку в рассказе «Сон смешного человека», или приехавшую к Зосиме издалека скорбящую по умершему ребенку крестьянку. Писатель делал все возможное, чтобы добиться желаемого эффекта – привязать читателя к персонажу и тем вовлечь его в судьбу этого персонажа. Многие образы потерянных или обиженных детей в его произведениях выполняют сходные функции. Эмоции, которые вызывают дети, в конечном счете помогают героям перестать сочинять теории о жизни и погружают их в саму жизнь, а это и есть цель, которую всегда преследовал Достоевский как художник. В этом процессе есть, разумеется, заметные исключения. Свидригайлов и Ставрогин, например, совершают насилие над девочками, утрачивают в итоге эмоциональную привязанность к жизни и кончают самоубийством. Для Ивана клейкие зеленые листочки располагаются в одном ряду с теориями – как и для самого Достоевского его любовь к Иисусу находилась в одном ряду с его страстью к истине.

За четверть века до «Братьев Карамазовых» Достоевский писал Н. Д. Фонвизиной: «Мало того, если б кто мне доказал, что Христос вне истины, и действительно было бы, что истина вне Христа, то мне лучше хотелось бы оставаться со Христом, нежели с истиной» [Достоевский 28-1: 176]. В первой главе уже говорилось о важности этого часто цитируемого письма для понимания нравственного переворота, произошедшего с писателем. «Клейкие листочки» приобретают значение символа возможного возрождения Ивана, означая принятие чего-то живого и дорогого сердцу за пределами теорий и несмотря на них. А если бы мы знали, что Смердяков тоже любит клейкие листочки, возникла бы у нас надежда на его возрождение? Нашлось бы у нас сочувствие к этому герою, неспособному к переменам, духовному пробуждению и обращению? Есть ли доказательства, что Достоевский, веривший в зло и дьявола, хотел бы от нас такого сочувствия? В словах, которыми Иван предваряет своего «Великого инквизитора», он вспоминает старинный апокриф «Хождение Богородицы по мукам»:

Богоматерь посещает ад… <…> Она видит грешников и мучения их. Там есть, между прочим, один презанимательный разряд грешников в горящем озере: которые из них погружаются в это озеро так, что уж и выплыть более не могут, то „тех уже забывает бог“ – выражение чрезвычайной глубины и силы [Достоевский 14: 225][225].

Не «забыл» ли Достоевский Смердякова таким же образом?

Дмитрий Карамазов, переживающий, подобно Ивану, нравственный переворот, интересует Достоевского прежде всего как герой, для которого возможен разный исход. С ним связаны многочисленные варианты развития сюжета: события, которые то ли имели место, то ли нет до начала романа; события, происходящие по ходу развития действия; будущие события. Суд на Митей становится ареной необыкновенных споров о смысле и полезности доказательств как таковых.

Это внимание к доказательствам – еще один пример того, как Достоевский трактует темы, представляющие несомненный интерес для современных читателей. Так происходит в «Преступлении и наказании», где преступник и следователь постоянно понимают, что любая улика, любой факт может быть истолкован в нужную сторону. Или в «Идиоте», где многие герои, оценивая Мышкина, каждый раз по-своему искажают и трактуют его характер. Или в «Братьях Карамазовых», где дается цена сложного судебного разбирательства, когда одни и те же доказательства, в зависимости от того, кто их толкует, могут означать противоположное. Доказательства, как неоднократно указывается в произведениях Достоевского, подобны «психологии, которая о двух концах» [Достоевский 6: 275] или обоюдоострому ножу.