Неоконченное путешествие Достоевского

Ему грезилось в болезни, будто весь мир осужден в жертву какой-то страшной, неслыханной и невиданной моровой язве, идущей из глубины Азии на Европу. Все должны были погибнуть, кроме некоторых, весьма немногих, избранных. Появились какие-то новые трихины, существа микроскопические, вселявшиеся в тела людей. Но эти существа были духи, одаренные умом и волей. Люди, принявшие их в себя, становились тотчас же бесноватыми и сумасшедшими. Но никогда, никогда люди не считали себя так умными и непоколебимыми в истине, как считали зараженные [Достоевский 6: 419][63].

В чем сущность нашего века, если не в том, что каждый из нас, независимо от национальности, расы и профессии, подвергся воздействию подобного «вируса» и, вероятно, заразился им? Более того, сама лексика, с помощью которой рассказывается о сновидении (упоминание «избранных»), уже говорит о том, что сам Раскольников заразился. Является ли этот сон, как встреча Ивана с чертом, признаком начала гомеопатического выздоровления?[64] Призраки вполне реальных инфекционных микроорганизмов (вирус СПИДа) и вируса идеологии из этого фрагмента сливаются в сознании современного читателя. И это, несомненно, понравилось бы Достоевскому, поскольку он был прежде всего поэтом – пусть и в прозе – «идей, которые носятся в воздухе».

При той болезни, которая снится Раскольникову, абсолютная уверенность (убежденность) парадоксальным образом сочетается с неуверенностью (тревогой). В современных исследованиях принято считать, что идеи, мотивы, психология, время и даже сам черт в «Братьях Карамазовых» – одним словом, большинство идей и элементов в мире Достоевского – заряжены одновременно положительно и отрицательно. Вернемся ко сну Раскольникова в эпилоге: каждый пораженный вирусом считал себя мудрым и несомненно обладающим истиной. Тем не менее

все были в тревоге и не понимали друг друга, всякий думал, что в нем в одном и заключается истина, и мучился, глядя на других, бил себя в грудь, плакал и ломал себе руки. Не знали, кого и как судить, не могли согласиться, что считать злом, что добром. Не знали, кого обвинять, кого оправдывать [Там же: 420][65].

Коллективные суждения, неизбежно выносимые любым обществом, оказываются невозможны. Людям в видении Раскольникова не хватает решающей способности выносить те обоснованные суждения, которые Нуссбаум назвала важной гражданской чертой: перефразируя исследовательницу, можно сказать, что они неспособны думать «ради целого, а не как сторонники какой-то определенной группы или фракции» и, несмотря на все свои тревоги и мучения, они не могут увидеть «в листьях травы равное достоинство всех граждан» [Nussbaum 1995: 120]. Является ли сон Раскольникова изображением некоей абсолютной идеологии, окутанной парализующей оболочкой относительности и непродуктивной симпатии? Или это пророческий сон о мире, лишенном убеждений, сочувствия и справедливости? Обе альтернативы ужасны. Подобные фрагменты убедительно говорят и о нашем современнике, и об омрачающем его сознание ощущении опасности – физической и этической.