Неоконченное путешествие Достоевского

Истинная жизнь Раскольникова совершалась не тогда, когда он убивал старуху или сестру ее. Убивая самую старуху и в особенности сестру ее, он не жил истинною жизнью, а действовал как машина, делал то, чего не мог не делать: выпускал тот заряд, который давно уже был заложен в нем. <…> Истинная жизнь Раскольникова происходила… в то время, когда он даже и не думал о старухе, а, лежа у себя на диване, рассуждал вовсе не о старухе и даже не о том, можно ли или нельзя по воле одного человека стереть с лица земли ненужного и вредного другого человека… <…> Вопросы эти решались… когда он не действовал, а только мыслил, когда работало одно его сознание и в сознании этом происходили чуть-чуточные изменения [курсив мой. – Р. М.]. И вот тогда-то бывает особенно важна для правильного решения возникающего вопроса наибольшая ясность мысли, и вот тогда-то один стакан пива, одна выкуренная папироска могут помешать решению вопроса, отдалить это решение, могут заглушить голос совести, содействовать решению вопроса в пользу низшей животной природы, как это и было с Раскольниковым [Толстой Тк 280][68].

Хотя Толстой, вероятно, не знал о намерении Достоевского написать роман под названием «Пьяненькие», он, похоже, согласился бы с тем, что Достоевскому все-таки удалось написать этот роман, хотя и под другим названием.

Второй момент в творческой истории романа, значимый для его понимания, – то, что Достоевский изначально задумал его как перволичное повествование, включавшее, судя по авторским заметкам, все те приемы двойственной точки зрения и амбивалентного отношения к читателю, которые были представлены в повести «Записки из подполья» (1864)[69]. По мере чтения первой части романа студенты могут выявлять и обсуждать оставшиеся там следы рассказа от первого лица: большая часть повествования доходит до нас через диалоги, важные обрывки подслушанных разговоров, внутренний монолог героя, сны, а также через чтение и последующее деконструирование Раскольниковым письма от матери (подробнее об этом будет сказано ниже). Первая часть романа представляет собой своего рода учебный компендиум стратегий рассказывания от первого лица, хотя повествование и ведется от третьего. Как только Достоевский «открыл» третьеличного рассказчика, он описал его в своих рабочих тетрадях следующим образом: «Перерыть все вопросы в этом романе. Но сюжет таков. Рассказ от себя, а не от него. Если же исповедь, то уж слишком до последней крайности, надо все уяснять. Чтоб каждое мгновение рассказа все было ясно» [Достоевский 7:148]. Писатель почему-то связал здесь необходимость ясности с имманентной перволичному повествованию исповедальностью – логически неочевидно, почему, если это «исповедь, то уж слишком до последней крайности, надо все уяснять». Тем не менее, как мы видим, автор в то время полагал, что это оправданный шаг.

Мысли, отразившиеся в приведенном фрагменте, далее получают развитие: если это не исповедь героя, а повествование от лица автора, то должна измениться форма всего текста:

Рассказ от имени автора, как бы невидимого, но всеведущего существа, но не оставляя его ни на минуту… <…> Но от автора. Нужно слишком много наивности и откровенности [подразумевается, что именно рассказ от первого лица требует этих качеств. – Р. М.].

Предположить нужно автора существом всеведующим и не погрешающим, выставляющим всем на вид одного из членов нового поколения [Достоевский 7: 149; 146].