Несломленный. Находим силы, падая в бездну. Практики исцеления для тех, кто пережил психологическую травму

Четвертый поворотный момент в истории изучения травмы наступил примерно через сто лет после открытий Фрейда и его коллег. Тогда психологическое сообщество наконец осознало, что истерия, поражающая женщин, и военная травма, которой страдают мужчины, – один и тот же зверь. Это новое понимание травмы пришло благодаря двум вещам, которые произошли одновременно независимо друг от друга. Во-первых, после войны во Вьетнаме исследователи вновь уделили большое внимание послевоенным травмам у ветеранов. (После каждой войны, начиная с Первой мировой, травму начинали усиленно изучать.) Во-вторых, в 1970–1990-х гг. стали больше изучать сексуализированное насилие, сексуальные домогательства и домашнее насилие. Клинические психологи, наконец, осознали, что травматические переживания не связаны с гендерными признаками и могут сказываться на психике кого угодно. Другими словами, эта совокупность симптомов может проявляться не только у женщин и солдат. И, наконец, в 1980 г. в третье издание[9] Диагностического и статистического руководства по психическим расстройствам добавили термин

посттравматический стресс (ПТС).

В начале 1990-х гг., когда ряд исследований показал, что психотерапевты внедряют ложные травмирующие воспоминания в сознание клиентов, этот этап подошел к концу. Тень недоверия, накрывшая из-за этого всю сферу исследований травмы, оказалась столь темна, что в 2009 году, когда я выбрала травму темой своей докторской диссертации, профессора рекомендовали мне отказаться от изучения научно опровергнутой теории.

<p>Повторяющийся паттерн</p>

На каждом из этих четырех этапов наблюдаются колебания: травму начинают исследовать, изучение идет интенсивно, совершаются новые открытия, а затем от этой темы резко отказываются. Многие важные фигуры в истории изучения травмы наблюдали эту картину и выражали свое сожаление по этому поводу. Абрам Кардинер и Герберт Шпигель, передовые ученые в сфере травмы после Второй мировой войны, сетовали на то, что травма «не изучается непрерывно, <…> а лишь периодически, и попытки ее изучения нельзя назвать очень усердными».[10] Джудит Герман, феминистка и теоретик травмы, называет перерывы в изучении травмы «эпизодической амнезией».[11] Ветеран и военный журналист Дэвид Моррис описывает мир исследования травмы как «удивительно хаотичный», словно «площадь с игровыми автоматами на ярмарке, <…> где разные группы лишь иногда пересекаются, не говоря уже о слаженной работе».

[12]

Дело не в том, что тема травмы теряет популярность или к ней ослабевает интерес, и не в том, что в те или иные периоды люди с ней не сталкиваются, а в том, что, по словам Герман, «эта тема вызывает споры столь напряженные, что периодически предается анафеме»[13]. Слово анафема

в древнегреческом языке первоначально обозначало принесение жертвы богам, как бы «разлучение» с этой жертвой, а позднее – отлучение от церкви, изгнание, проклятие. В какой-то момент самим ученым, по-видимому, хочется откреститься от этой темы, которая, подобно самой травме, превращается в разрушительную силу и начинает угрожать нашему пониманию себя, общества и того, как человек воспринимает окружающий мир. Мы обращаемся к изучению травмы лишь до того момента, пока не упремся в необходимость что-то делать с нелицеприятными сторонами самих себя и мира, который мы сами создали, и сразу отворачиваемся. И каждый раз, когда мы бросаем изучение травмирующих переживаний, то отправляем пострадавших от них в сумасшедший дом – в буквальном или фигуральном смысле, или в обоих сразу.

<p>Что мы имеем на сегодняшний день</p>

Я бы сказала, что в настоящий момент мы переживаем пятый ключевой этап в изучении травмы. Появление технологии сканирования мозга, которая позволяет увидеть, как кровь приливает к различным структурам мозга при воздействии разных стимулов, уже не позволяет нам игнорировать тот факт, что сильные переживания отражаются на нервной системе. Кроме того, целый ряд событий – политические конфликты, пандемия коронавируса и заметно более частые обсуждения психических заболеваний в общественном пространстве – снова вывел тему травмы на передний план нашего коллективного сознания. Сейчас о травме говорят гораздо чаще, чем раньше. И это хорошо по многим причинам. Благодаря этому мы начинаем понимать, что травма действительно существует, что эта тема серьезна, а значит, люди, нуждающиеся в помощи, получат ее с большей вероятностью. Однако современное общепринятое клиническое определение травмы пока не отражает достижений нейробиологии и психологии в этой области. И это огромная проблема, поскольку общественное представление о травме как раз основывается на клинической психологии.