Никита Хрущев. Вождь вне системы

Доклад Хрущева о состоянии деревни был откровенным признанием трудностей. И здесь Хрущев согласился с Маленковым в вопросе о повышении закупочных цен, которые государство платило колхозам за продукцию, и поддержал материальное стимулирование. Объяснив, что государственный бюджет не может увеличивать закупочные цены без повышения розничных, он предложил альтернативу: расширение «целинных земель» — зерновых регионов — на юго-восток, в Западную Сибирь и Казахстан. Заодно призвал к увеличению посевов кормовой кукурузы по всему СССР по примеру ее «продуктивного» выращивания на Украине.

Он также ратовал за реорганизацию управления колхозами для снижения контроля министерства над деревней и увеличения роли МТС — машинно-тракторных станций, подчиненных райкомам, — так как при активном руководстве местных партийцев любой колхоз можно поднять до уровня лучших без новых вложений. Такой подход, к облегчению многих в правительстве, не требовал перераспределения средств и изменений в государственной доктрине о приоритете тяжелой промышленности[310].

Записка Н. С. Хрущева в Президиум ЦК КПСС об увеличении производства зерна за счет освоения целинных и залежных земель

22 января 1954

[РГАНИ. Ф. 5. Оп. 30. Д. 64. Л. 1, 16. Р. 4560]

Результаты все равно разочаровали: секретари райкомов оказались такими же бюрократами, какими были местные представители министерств[311]. Никита Сергеевич предполагал, что партийные чиновники прислушаются к его призыву, станут вникать во все детали управления, будут в кирзе месить грязь на полях. Но его примеру подвижного перпетуум-мобиле хотели следовать немногие. Его активная борьба с «бюрократическими методами» особенного успеха не приносила, потому что не менялась система.

Хотя жизнь улучшалась. Например, сентябрьское постановление о 8-часовом рабочем дне — с 10:00 до 18:00 — в министерствах, ведомствах и других советских учреждениях облегчала работу тысячам людей, от высокопоставленных чиновников до мелких управленцев, освобожденных от изматывающего ночного графика работы Сталина.

Тогда же из ГУЛАГа потянулись первые реабилитированные. Начали снимать обвинения в антисоветской деятельности с коммунистов, не участвовавших в оппозициях. До XX съезда и секретного доклада было еще три года, и Ахматова еще не сказала знаменитое: «Две России глянут друг другу в глаза: та, что сажала, и та, которую посадили»[312], но эти две России уже смотрели друг на друга, и все более пристально.

К концу 1953 года из лагерей вернулось более тысячи человек, но пока их освобождали выборочно и негласно. Так бы это и продолжалось, если бы в сентябре Хрущев не задумал пересмотреть приговоры, выданные тройками и трибуналами «без суда и следствия». К началу 1954 года прокурор Руденко и министр МВД Круглов подготовили данные о репрессиях: с 1921 по 1953 год 3 777 380 человек были осуждены специальными трибуналами; из них 642 980 казнены, 2 369 220 заключены на сроки до 25 лет, а 765 180 отправлены в ссылку[313].

Наступало время политических послаблений, получивших отражение и в культуре. Искусство сталинизма, как и другие аспекты того тридцатилетия, было централизовано и регламентировано: шаг влево, шаг вправо — расстрел. Враги народа, война, вождь — все это придавало жизни героический фон сродни имперской римской античности. Теперь же классические, одические, жанры менялись на жизненные, ежедневные.

24 декабря 1953 года сатирик Александр Раскин отразил эти перемены:

Не день сегодня, а феерия!Ликует публика московская.Открылся ГУМ, закрылся Берия,И напечатана Чуковская.

Эпиграмма была самиздатская, хотя слова такого пока еще не было, но в кругах московской интеллигенции ее, уже не шепотом, декламировали все. Я о ней узнала в 1980-х годах от писателя Леонида Зорина, автора «Покровских ворот» и «Варшавской мелодии». Тогда начинающий драматург говорил: «Я ходил по Москве и хотел написать что-нибудь такое же простое и значимое».

Но он уже написал: после похорон Сталина сочинил пьесу «Гости» о журналисте — «разгребателе грязи» и карьеризме бездушного следователя, компрометирующего судебный процесс. Берия тогда был в полной силе, так что еще даже не наступил день, на злобу которого пьеса была написана. Зорин был уверен, что не опубликуют, но как раз в те предновогодние дни узнал, что «Гости» выйдут в февральском номере журнала «Театр». Он был на седьмом небе и мечтал познакомиться с Лидией Чуковской, чтобы лично выразить восхищение ее статьей «О чувстве жизненной правды»[314].

Напечатанная на первой полосе «Литературной газеты» 24 декабря, эта статья всех потрясла. На страницах главного писательского органа появился текст критика, которого раньше обвиняли в «космополитизме» и не публиковали там 20 лет. Писала она о детских книгах — о «ханжестве» как «болезни опасной и заразительной», с последствиями «злокачественного лицемерия в жизни», — но посыл во взрослую литературу был очевиден.