Никита Хрущев. Вождь вне системы

Тогда же в декабрьском номере «Нового мира» вышла работа малоизвестного критика Владимира Померанцева «Об искренности в литературе». Она произвела фурор утверждением, что писатель должен писать то, что он действительно думает[315].

За полгода до этого президиум правления Союза писателей решил отказаться от «ждановщины» и вновь принять в члены союза Михаила Зощенко. (Ахматову, «великую блокадницу», восстановили еще при жизни Сталина. После постановления Жданова она написала несколько од великому вождю — «И благодарного народа / Вождь слышит голос: „Мы пришли / Сказать, — где Сталин, там свобода, / Мир и величие земли!“» — по примеру Бориса Пастернака и Осипа Мандельштама 1930-х годов. Мандельштаму это не помогло, зато Пастернаку очень.)

Послабления касались не только литературы. В конце 1940-х «ждановщина» дошла и до музыки. Тогда «формалистами» назвали лучших композиторов — Дмитрия Шостаковича, Сергея Прокофьева, Арама Хачатуряна и других[316]. Начало всему положило недовольство Сталина очень средней оперой «Великая дружба», написанной очень средним композитором, хотя и лауреатом его имени, Вано Мурадели. Мурадели проштрафился, показав в опере ведущей революционной силой не русский народ, а переселенных и репрессированных ингушей и чеченцев. Теперь этим ранее запрещенным композиторам вернули известность.

Дядя Витя Гонтарь, который как раз перешел из театра Леси Украинки в Киевскую оперу и принимал Мстислава Ростроповича во время его украинских гастролей, обсуждал с виолончелистом послабления в культуре и музыке. Они сидели в актерском буфете театра — музыкант не хотел оставаться в кабинете директора; здесь к нему подходили поклонники, говорили комплименты — и Ростропович, прерываясь на раздачу автографов, хвалил Хрущева и других в «коллективном руководстве»: запрет таких мировых гениев, как Шостакович и Прокофьев, — это был «разрушительный позор для страны. Как можно так обращаться со своими талантами, так их оскорблять и разбазаривать? Но теперь нас опять зауважают».

Об опере «Великая дружба» В. Мурадели. Постановление ЦК ВКП(б) от 10 февраля 1948 года

[РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 1509. Л. 67, 76]

Смягчение взглядов на искусство иногда приписывают Пантелеймону Пономаренко, бывшему руководителю партизан Белоруссии, ставшему министром культуры в марте 1953-го[317]. По утверждению почитателей (бездоказательному), якобы «либеральный» Сталин готовил его в «либеральные» наследники, и к этому его приревновал Маленков[318]. У Хрущева же с Пономаренко были будто бы какие-то территориальные споры, касающиеся Украины и Белоруссии. Поэтому оба кремлевца переключили внимание Пономаренко на культуру. Другие же уверяют, что Пономаренко был ставленником Маленкова, отсюда и интеллектуальный либерализм после смерти вождя[319].

Пантелеймон Кондратович, и правда, произвел впечатление на интеллигенцию обещаниями избавить искусство от идеологического контроля, но скорее это получилось у него случайно, чем по продуманному плану. Не очевидно, что культура его особенно интересовала.

Маме Юле о «прекрасном Пантелеймоне» рассказывал писатель Валентин Катаев. Он был нашим соседом в Переделкино, и они часто гуляли вместе по улице Серафимовича, главному променаду писательского поселка. Мне историю о Пономаренко подтвердила другая переделкинка, Тамара Иванова, вдова Всеволода Иванова, автора советского мини-монументального опуса «Бронепоезд 1469», и соседка Бориса Пастернака по даче на улице Павленко.

«Боря, Борис Леонидович, — говорила она, — всем кричал через забор, что наступили новые, свободные, времена, а мы на него шикали, „а вдруг не наступили“».