Никита Хрущев. Вождь вне системы

Правые, или «старая гвардия» в академии, как их называл Хрущев, были бывшими директорами заводов и профсоюзными лидерами с дореволюционным партийным стажем, а защитники генеральной линии, наоборот, стали партийцами уже после 1917 года.

Стремясь продемонстрировать свою поддержку, партячейка направила Сталину письмо с просьбой переименовать академию в его честь, а весной 1931 года студенческая делегация отправилась в Кремль просить генерального секретаря, чтобы он у них выступил. Хрущев учился только на первом курсе, но вошел в состав просителей и, снова встретившись со Сталиным, стал его еще больше боготворить.

Из журнала записи посетителей И. В. Сталина в Кремле с именами студенческой делегации из Промакадемии

4 мая 1931

[РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 409. Л. 38 об.]

Через месяц академия заново избрала бюро, секретарем которого теперь стал Хрущев. К тому времени он не раз проявил себя человеком, умевшим использовать политические страсти для собственного продвижения. Он истово бросился превращать Промакадемию в оплот генеральной линии. С подачи НКВД многих исключали за правизну, часто без доказательств; признавших свои ошибки обвиняли в неискренности. В основном жертвами оказывались дореволюционные большевики. Своей антиправой кампанией Хрущев привлек внимание всей столицы. Постановления ячейки часто публиковались в газетах как пример для подражания другим академиям — Тимирязевской, Академии торговли и т. д.

Однажды Никита перестарался. В ноябре «Правда» напечатала покаянное заявление Бухарина — одного из главных «правых» коммунистов[25]. Ячейка Промакадемии его раскритиковала, обвинив в уходе от ответственности, а ЦК партии, наоборот, отнесся к заявлению благосклонно[26]. Бюро ячейки пришлось признать, что они совершили политическую ошибку левого уклона.

В рассказах маме об этом случае прадедушка вспоминал свой «оголтелый энтузиазм по поводу Сталина, несмотря на личные, совершенно обратные, пристрастия». Долгое время вряд ли можно было найти большего поклонника Бухарина, чем Хрущев. Он восхищался этим, по выражению Ленина, «любимцем партии»: «Я впервые услышал Бухарина в 1919 году. Выступая в театре Курска на партийном активе, этот невысокий, меньше меня, рыжий словоохотливый человек в косоворотке и кожаном пальто заставил меня проникнуться коммунистическим энтузиазмом. Из-за его демократизма я уверился в выборе большевиков». Конечно, объясняла мама, говорил это Хрущев после выхода на пенсию, когда уже мог позволить себе вернуться к юношескому поклонению и восхищению Бухариным и вовсю критиковать Сталина за «перегибы».

История с Бухариным была неприятной для Хрущева еще и потому, что незадолго до нее он расхвалил в докладе работу своего партбюро. Похвала была безудержной, и один из присутствующих не выдержал: «Некоторые товарищи пели хвалебные дифирамбы работе бюро. Нужно ли это?»[27] С сожалением признаю, что такие похвалы вскоре стали обычным явлением в карьере прадедушки.

Вообще превосходная степень в речи — утверждение преимуществ и плакатные достижения — часть русской политической культуры. Безоговорочная поддержка правильного курса была важнее отдельного бахвальства. Поэтому в середине второго учебного года Хрущев, так и не получив диплом, покинул Промакадемию. Московский комитет партии, то есть Каганович, к тому времени ставший руководителем коммунистов и столицы, и области, рекомендовал рьяного донбасца новым секретарем Бауманского райкома, сделав его членом Московского областного и Московского городского комитетов партии.

Бауманский райком, тогда один из десяти в Москве, находился на Старой Басманной улице (в то время Марксова улица), недалеко от академии, так что к новому адресу будущему главе партии и правительства привыкать особенно не пришлось.

Кстати, Никита Сергеевич объяснял свое метеорическое возвышение дружбой с женой Сталина Надеждой Аллилуевой, одним из партгрупоргов Промакадемии.