Николай Булганин. Рядом со Сталиным и Хрущевым

А тем временем шёл 1942 год! В разгаре Сталинградская битва. И, разумеется, не только И.С. Конев, но и многие – думается, большинство военачальников – были изумлены: зачем в эту пору изображать обстановку во фронтовом штабе, где самодурство и невежество?!

Пьеса «Фронт» в театре им. Е.Б. Вахтангова. 1942 г.

Для чего Сталину потребовалась эта заурядная драматургическая стряпня? Выше мне уже приходилось цитировать И.С. Конева, где он также К.М. Симонову рассказывал об истеричных высказываниях Сталина по адресу «кавалеристов». В общем-то, и пьеса «Фронт» совсем не по-фронтовому показывала борьбу нового со старым… Ретрограды военачальники воевать не умеют. Вот, мол, они и «проморгали» начало войны, неумелыми действиями на фронте, самодуры, принесли в жертву миллионы людей. С них и стоит спросить народу за жуткие поражения в начале войны… Новое поколение им, дескать, покажет, как надо воевать…

«…Я сказал, что, по-моему, в пьесе много неправды, – продолжает И.С. Конев. – В частности, когда Огнев, назначенный вместо командующего фронтом, сам вручает ему предписание о снятии и о своём назначении, то это, с точки зрения любого военного, не лезет ни в какие ворота, так не делается. Тут у меня сорвалась фраза, что я не защищаю Горлова, я скорей из людей, которых подразумевают под Огневым, но в пьесе мне всё это не нравится.

Тут Сталин окончательно взъелся на меня:

– Ну да, вы Огнев! Вы не Огнев, вы зазнались. Вы уже тоже зазнались. Вы зарвались, зазнались. Вы военные, вы всё понимаете, вы всё знаете, а мы, гражданские, не понимаем. Мы лучше вас это понимаем, что надо и что не надо.

Он ещё несколько раз возвращался к тому, что я зазнался, и пушил меня, горячо настаивая на правильности и полезности пьесы Корнейчука. Потом он обратился к Жукову:

– А вы какого мнения о пьесе Корнейчука?

Жукову повезло больше, чем мне: оказалось, что он ещё не читал этой пьесы, так что весь удар в данном случае пришёлся по мне.

Однако – и это характерно для Сталина – потом он дал указание: всем членам Военных советов фронтов опросить командующих и всех высших генералов, какого они мнения о пьесе Корнейчука. И это было сделано. В частности, Булганин разговаривал у нас на фронте с командующим артиллерией Западного фронта генералом Камерой. Тот ему резанул со всей прямотой: «Я бы не знаю, что сделал с этим писателем, который написал эту пьесу. Это безобразная пьеса, я бы с ним разделался за такую пьесу». Ну, это, разумеется, пошло в донесение, этот разговор с Камерой.

В следующий мой приезд в Москву Сталин спрашивает меня, кто такой Камера. Пришлось долго убеждать его, что это хороший, сильный командующий артиллерией фронта с большими заслугами в прошлом, таким образом отстаивать Камеру. Это удалось сделать, но, повернись всё немного по-другому, отзыв о пьесе Корнейчука мог ему дорого обойтись». Опрос военных по поводу пьесы – полная глупость. Офицеры должны читать эту чушь? В войсках не хватает личного состава, вооружения, техники, продовольствия, обмундирования, а им подсовывают чепуху какого-то завзятого сочинителя Корнейчука!

В.Д. Соколовский

И.В. Сталин, К.Е. Ворошилов и К.К. Рокоссовский на оборонительных рубежах под Москвой. Рисунок художника К. Финогенова

Всё же увлечения Сталина художественной литературой, на мой взгляд, отнюдь не являются его сильной стороной. Ходить дюжину раз в театр на одну и ту же постановку, прочитывать почти все выходящие в стране романы… – ладно бы в мирное, сытое время… А тут земля горит под ногами… Впрочем, увлечение искусством – черта многих диктаторов; вероятно, им это льстило: вот, дескать, какие они умные, даровитые, чуткие – и стишки любят, и музыку ценят, и живопись понимают, не пуста, дескать, у них натура… Напротив, чаще всего это было попыткой скрыть свою ущербность. Сталин всегда пытался быть хитрецом, но чаще всего его хитрость оборачивалась изуверством.

По-моему, многие политические лидеры СССР переоценивали значение и влияние искусства на жизнь граждан. Именно искусства, а не средств массовой информации. Ведь политизированные художнические поделки имеют ничтожное значение. Равно как и угоднические, неискренние творения.

…Незавидная миссия выпала Н.А. Булганину в ту пору: исследовать мнение военных относительно пьесы. Смалодушничал Николай Александрович, когда доложил истинную оценку боевого генерала И.П. Камера до вождя. Разве не мог Булганин написать округло, мол, мнение противоречивое: по словам, мол, генерала, что-то автору удалось, а вот что-то хотелось бы видеть в ином свете… За какую-то чепуху талантливому генералу голову бы снесли. Но так написать Булганин не мог! Сам выражался: «таковы были нравы». А во-вторых, Булганин был поставлен Хозяином бдить и «доносить» даже мелочи.