Николай II. Отречение которого не было

Этот тон был аналогичен всем воззваниям Родзянко, который до конца соблюдал монархическую риторику, прикрывавшую заговорщическую деятельность. Получив подобную телеграмму, Родзянко мог показать её Чхеидзе и его советским соратникам, с намёком, или даже прямой угрозой, что армия придерживается его, Родзянко, линии. Отказ от линии, или противодействие ей, мог бы означать для Совета, что верхушка армии примет сторону Родзянко, а это могло бы означать, что Ставкой будет предпринята реальная, а не бутафорская попытка навести в Петрограде порядок. Конечно, Алексеев на этот шаг, скорее всего, не пошёл бы, так как слишком много его связывало с людьми из левого крыла. Но попугать таким развитием событий он мог. Во всяком случае, когда член Исполкома Совета Н. Н. Суханов (Гиммер) заявил, что «Родзянко пускать к царю нельзя», то из правого крыла Таврического дворца «для урегулирования вопроса был прислан некий полковник»[1123].

Вполне возможно, что этот «некий полковник» и зачитал членам Исполкома телеграмму генерала Алексеева. «Через короткое время, — вспоминает Суханов, — в комнату влетел бледный совершенно истрёпанный Керенский. На его лице было отчаяние. «Что вы сделали?.. — заговорил он прерывающимся, трагическим шёпотом. — Родзянко должен был ехать, чтобы заставить Николая подписать отречение, а вы сорвали это… Вы сыграли на руку монархии»[1124].

Керенский понимал, что начинать противостояние с армией на подконтрольной ей территории — невозможно. Поэтому весь вопрос с отречением надо было бы решить до попадания литерных поездов на эту территорию. Последней станцией, на которой это было возможно, являлась станция Дно. Если бы Совет согласился с проектом манифеста Родзянко и выделил бы своих депутатов во главе с Чхеидзе, против чего Родзянко, Шидловский и остальные совершенно не возражали, то отрёкшийся и арестованный царь был бы доставлен в Петроград главой Государственной Думы в окружении отряда Исполкома Совета. Конечно, для Керенского это был не лучший вариант, так как его главная задача, полное свержение монархии, не была бы осуществлена. Однако наверняка Керенским и его соратниками были продуманы варианты действий в случае подобного развития событий.

Но ход Родзянко с привлечением Ставки, по всей видимости, не входил в эти варианты. Если поезда уходили в Псков под контроль Алексеева и Рузского, то это означало, что Родзянко и Ставка, а не Совет будут играть свою партию. Что решит Родзянко вкупе с генералами, никто знать не мог. С Родзянко и генералами надо было договариваться.

Как известно, Керенский входил и в ВКГД, и в Исполком Совета. Однако главная его власть заключалась не его членством в этих двух организациях. Подлинная власть Керенского была масонской. Уже в 30-е годы масон Л. Д. Кандауров в своей записке для парижской ложи «Астрея» утверждал: «Перед Февральской революцией Верховный Совет поручил, ложам составить список лиц, годных для новой администрации, и назначить в Петрограде, на случай народных волнений, сборные места для членов лож. Всё было в точности исполнено, и революционным движением без ведома руководимых руководили в значительной степени члены лож или же им сочувствующие»[1125].

Керенский, как Генеральный секретарь «Великого Востока народов России», безусловно, стоял за спиной членов этой же масонской ложи Чхеидзе и Суханова, когда те отвергали проект манифеста, составленный Родзянко и Милюковым. Но именно как глава «Великого Востока» Керенский дал отбой руководству Совета и был вынужден на словах поддержать Родзянко.