Николай Кузнецов. Строптивый ставленник Сталина

Расстреляны были оба флагмана флота 1-го ранга (адмиралы) В. М. Орлов и М. В. Викторов. Из пяти флагманов флота 2-го ранга (адмиралов) расстреляны трое: И. К. Кожанов, Р. А. Муклевич и П. И. Смирнов-Светловский. Из 18 флагманов 1-го ранга (вице-адмиралов) репрессировано было десять. Из 41 флагмана 2-го ранга (контр-адмиралов) репрессировали 16 человек, из которых десятерых расстреляли.

Одним из первых был арестован флагман флота 1-го ранга В. М. Орлов. В своих прегрешениях он сознался очень быстро и начал давать показания, которые заняли сто страниц с перечнем большого числа участников заговора. Было ли его признание искренним раскаянием или бредом сломленного человека, неизвестно. Но так или иначе, массовые аресты командиров РККФ начались с показаний Орлова, и почти все арестованные по его списку подтвердили свое участие в заговоре. Самого его расстреляли 28 июля 1938 года.

Начальник Морских сил РККА флагман флота 1-го ранга В. М. Орлов. Осужден и расстрелян в 1938 г. Из архива журнала «Морской сборник»

Иначе повел себя Кожанов, некогда считавшийся любимцем Троцкого. Несмотря на все усилия следователей, он так и не признался в участии в троцкистском заговоре и не назвал ни одного имени. На фоне остальных флотских начальников, которые в первый же день ареста начинали строчить покаянные письма и составлять пространные списки соучастников своих «преступлений», Кожанов стоял до конца. Такое поведение вызвало уважение к нему даже у следователей.

Из воспоминаний Н. Г. Кузнецова:

В 1939 году в частной беседе К. Е. Ворошилов спросил меня, знаю ли я Кожанова. «Да, — ответил я, — он в течение трех лет во время учений плавал на крейсере „Червона Украина“, которым мне пришлось командовать». «Я не думаю, что он был врагом народа», — довольно определенно высказался К. Е. Ворошилов… чем просто ошеломил меня. Я был подчиненным Кожанова (командовал крейсером и не больше), а Ворошилов был много лет наркомом и его ближайшим начальником. Теперь он сказал, что не верит в его виновность, а мне казалось, что он знает обстоятельно, за что посадили Кожанова. Кому же, как не ему, твердо знать и ответственно сказать: «Да, он виновен, я в этом убежден». Или: «Нельзя сажать, пока не доказана виновность».

…Подумайте, как можно спокойно спать, когда сотни и тысячи его подчиненных были арестованы и он знал, что это неправильно. Пример, приведенный с Кожановым, убеждает меня, что он не только сомневался, как сказал осторожно мне, — был убежден в его невиновности… Я был поражен… откровенным признанием Ворошилова, что Кожанов не враг, когда Кожанова уже не стало! А ведь на совести Ворошилова не один Кожанов, а сотни[23].

Кузнецов постфактум ставит вопрос, который не решился задать Ворошилову напрямую. Совершенно ясно, что сам он ни на миг не усомнился в своем наставнике, но обозначать свою позицию все же не рискнул, даже когда нарком вызывал его на откровенность. Примечателен и другой разговор Кузнецова на эту тему — с Андреем Ждановым: «О многих руководителях флота говорили мы тогда. „Вот уж никогда не думал, что врагом народа окажется Викторов“, — сказал Андрей Александрович. В его голосе я не слышал сомнения, только удивление. Викторова, бывшего комфлота на Балтике и Тихом океане, а затем начальника Морских сил — я знал мало. Всплывали в разговоре и другие фамилии — В. М. Орлова, И. К. Кожанова, Э. С. Панцержанского, Р. А. Муклевича… О них говорили, как о людях, безвозвратно ушедших. Причины не обсуждались…»

Обсуждать причины было опасно, а во многих случаях и бессмысленно. В сплетении оговоров и самооговоров отличить правду от лжи было чрезвычайно непросто. А раскручивали маховик репрессий, как мы видели, сами флотские начальники.