Нина Берберова, известная и неизвестная

Этот эпизод Берберова оставляет без комментариев, хотя, естественно, могла бы его прокомментировать: в Принстоне было широко известно, что жена Оппенгеймера сильно пила. Неудивительно, что, доставив Тони домой, Берберова, несмотря на возобновившиеся уговоры, зайти отказалась: желания познакомиться с хозяйкой дома у нее, очевидно, не было.

Судя по записям Берберовой, через несколько дней Оппенгеймер позвонил снова и попросил разрешения приехать, на этот раз без Тони. Он хотел приехать в ближайший понедельник, но Берберова в понедельник была занята, а потому – не без нажима с его стороны – договорились на среду. Когда Оппенгеймер появился, то выглядел опять усталым и больным. Берберову удивил синий цвет его губ, какой раньше она замечала лишь у покойников, но еще больше, надо думать, ее удивил начавшийся разговор:

Он не жаловался на жизнь, он просто рассказывал, как обстоят дела. У него практически нет дома, нет места, где он мог бы расслабиться, думать («я люблю думать, а Вы?»), побыть одному. – Нет, я не прав, на самом деле я не люблю быть один. Я люблю быть с тем человеком, который мне нужен. Пожалуйста, не поймите меня превратно: в настоящий момент мне ужасно нужны именно Вы. Детали не важны, детали наших отношений, но Вы не можете себе даже представить, как мне здесь хорошо, как мне сразу понравилась эта комната. Неудивительно, что мне так хотелось прийти сюда снова…[908]

Чтобы как-то разрядить обстановку, Берберова сказала: «Эта комната ваша, стоит только попросить…», и они оба засмеялись. Эта шутка звучала особенно комично в контексте «жилищной ситуации» Оппенгеймера, который обитал в предоставленном Институтом настоящем поместье – огромном доме, окруженном парком, где были даже стойла для лошадей. Другое дело, что вся эта роскошь не делала его жизнь веселее. И хотя, по свидетельству друзей, коллег и родственников Оппенгеймера, он не любил говорить о своих домашних проблемах и никогда не признавал, что они хоть сколько-нибудь серьезны [Goodchild 1980: 272], с Берберовой, как видим, он был предельно откровенен.

Конечно, такая откровенность с практически незнакомым человеком и – особенно – тот неожиданный оборот, который принял монолог Оппенгеймера, сильно напоминавший признание в любви, выглядят не только крайне странными, но и не особенно правдоподобными. Однако не стоит торопиться с выводами. Подобный всплеск чувств получает вполне правдоподобное объяснение в контексте определенных жизненных обстоятельств Оппенгеймера, обнародованных в наиболее полных его биографиях.

Речь идет о его многолетнем романе с Руфью Толман, женой его коллеги Ричарда Толмана, бывшей, как это можно заключить из слов биографов Оппенгеймера, его самой сильной и длительной любовью[909]. Рискну предположить, что своего рода «реинкарнацию» Руфи, умершей в 1957 году, Оппенгеймер увидел в Берберовой, ибо между этими женщинами было на удивление много общего.

И та и другая были старше Оппенгеймера (Толман на одиннадцать лет, Берберова на три года), но возраст, очевидно, не имел для него особого значения. Значение имели другие свойства, которые отличали и Толман, и Берберову. Неизменно подтянутые и элегантные, они были близки и по внешнему типу, и по своим интеллектуальным амбициям (Толман была успешным клиническим психологом), а также по характеру – уравновешенному и жизнерадостному. И если Толман сумела стать для Оппенгеймера не только возлюбленной, но и главным конфидентом, советчиком и другом, то другого такого же человека, способного взять на себя все эти роли, он, похоже, рассчитывал обрести в Берберовой.

Правда, Берберова числилась замужем, но Оппенгеймер, скорее всего, об этом не знал. Однако он, видимо, знал о ее романе с Фишером, что к тому времени не представляло секрета для окружающих. Но подобная «ангажированность», как свидетельствует биография Оппенгеймера, его обычно не останавливала, а, напротив, подстегивала. Да и общеизвестная любвеобильность Фишера, продолжавшего одновременно ухаживать за своей молоденькой ассистенткой, внушала Оппенгеймеру надежду на успех.