Нина Берберова, известная и неизвестная

Как свидетельствует дневник Берберовой, первая неделя на острове прошла очень празднично, но 11 января праздник был нарушен: вечером Фишеру стало плохо с сердцем[892]. А 12 января его погрузили на лодку (туда же сели Рандалл и местный врач) и отправили в Нассау, чтобы оттуда доставить самолетом домой. Все происходившее напомнило Берберовой рассказ Бунина «Господин из Сан-Франциско», и эту ассоциацию она не преминула отметить в дневнике[893]. Сама она осталась на Харбор-Айленде, но это удивления не вызывает: с Фишером было естественно ехать Рандалл. Однако дневниковые записи, сделанные Берберовой в эти дни, не могут не удивить: они лишены какой бы то ни было эмоциональной окраски. Сразу после рассказа о спешной эвакуации Фишера, у которого, очевидно, случился четвертый инфаркт, идут сведения о том, с кем именно в этот вечер Берберова ужинала. На следующий день, 13 января, она дала лишь краткую сводку погоды, отмечая, что было тепло, зато запись от 14 января гораздо более пространна.

Берберова излагала содержание телеграммы Рандалл, сообщавшей, что Фишера не удалось довезти до Принстона и пришлось поместить в маленький госпиталь по дороге. К этой информации Берберова добавила, что вернувшийся врач сообщил «об остановке пульса на самолете» и выразил надежду, что «мозг не поврежден». Заключала эту запись фраза о том, что знакомые дамы настойчиво убеждали Берберову, что ей надо «выйти замуж»[894]. Почему она сочла нужным об этом написать, не совсем понятно, но скорее всего, Берберова истолковала такой разговор как комплимент своей удивительной моложавости и пыталась таким образом поднять себе настроение.

Между тем состояние Фишера стремительно ухудшалось. 15 января Берберовой позвонила Рандалл и сказала, что в 7 часов вечера Фишер скончался[895]. Это известие не помешало Берберовой провести на Харбор-Айленде весь срок до конца и вернуться в Принстон только 21 января. Оставшиеся дни она явно старалась провести с максимальной пользой для здоровья, ежедневно отмечая в дневнике, что загорает, плавает, гуляет, читает, немного работает. Берберова не забыла отметить и ужин с шампанским, а также обеды и завтраки со своей новой знакомой – Дороти Фосдик, одной из первых американских женщин-политологов. По приезде на Багамы их познакомил Фишер, они сразу друг другу понравились и стали проводить много времени вместе.

Именно в письме Фосдик Берберова сочла нужным признаться, что, вернувшись в Принстон, она окончательно осознала всю тяжесть происшедшего, но старается держаться. Чтобы это продемонстрировать, Берберова прямо в следующей фразе писала, что обретенный на Багамах загар почти не сошел и по-прежнему вызывает комплименты и что у Фосдик, наверное, загар еще тоже держится[896]. Затем Берберова снова вернулась к разговору о Фишере, сообщая, что несколько дней назад в Школе общественных и международных отношений имени Вудро Вильсона состоялась гражданская панихида, на которой Джордж Кеннан произнес блестящую речь[897].

После панихиды прах Фишера был развеян в Принстоне его сыновьями – Виктором и Джорджем. Как Виктор напишет в своей автобиографической книге, они с братом опорожнили урну в маленькую речку, чтобы пепел попал в результате в Атлантический океан, который столько раз пересекал их отец, отправляясь в очередной вояж по Европе [Fischer 2012: 252].

Берберову, однако, на эту церемонию не пригласили, хотя она давно была знакома с Джорджем. Сыновья Фишера, с юности переживавшие за брошенную мать, относились враждебно ко всем отцовским «пассиям», в том числе и к Берберовой. И хотя она неоднократно пыталась растопить лед, это ей не удалось.

Впрочем, то, что прах Фишера был развеян без ее участия, вряд ли огорчило Берберову: сентиментальностью она не отличалась. К тому же у нее имелась гораздо более интересная тема для разговора со знакомыми в Принстоне: обстоятельства эвакуации Фишера с Багам. Эту тему Берберова затронула, в частности, в письме Кларенсу Брауну, который находился в тот момент в отъезде. Сообщив, что она недавно вернулась с Багам, Берберова продолжала:

Там мне представилась возможность наблюдать, как Луи Фишера увозили с нашего безлюдного острова на лодке с маленьким фонарем на корме – это было совершенно как в бунинском рассказе «Господин из Сан-Франциско». Фишер умер 15-го, причем из всех возможных городов и городков мира смерть настигла его в местечке Накенсек, что напомнило мне венчание Бальзака в Бердичеве. Но довольно литературных ассоциаций…[898]