Нина Берберова, известная и неизвестная

Откровенно иронический тон письма свидетельствует об отсутствии особой скорби, хотя нельзя исключить, что Берберова специально взяла такой тон в письме Брауну, который не мог не знать о ее романе с Фишером и всех связанных с этим пертурбациях. Но что бы Берберова ни испытывала в первое время, с каждым следующим годом ее отношение к Фишеру становилось все более отчужденным, а затем и остро неприязненным.

Этому, несомненно, способствовало ее знакомство с хранившимся в Принстоне архивом Фишера, где Берберова побывала в связи с работой над «Железной женщиной». В этом архиве, аккуратно разобранном его сыном Джорджем, Берберова без труда обнаружила нужные документы, но одновременно не могла не наткнуться на другие небезынтересные для себя материалы. А именно на любовные письма от многочисленных женщин, в том числе и от Дейдры Рандалл. Из этих писем Берберова, очевидно, узнала немало нового, что прямо повлияло на ее желание поведать читателям о своих собственных отношениях с Фишером. В «Железной женщине», как уже говорилось, она называет его «соседом по Принстону» [Берберова 1981: 270].

Когда же позднее Берберова стала работать над планом «Книги», то сюжет о Фишере она озаглавила не просто нейтрально, а недвусмысленно жестко. Под номером 4 мы находим такую строчку: «Луи Фишер (Господин из Сан-Франциско) болезни и смерть»[899]. Определяя Фишера как «господина из Сан-Франциско», Берберова давала понять, что сходство между ним и героем бунинского рассказа она видела не только в обстоятельствах их смерти, но и в характерах – жадных до земных удовольствий, холодных, до предела эгоцентричных.

Другое дело, что продолжение автобиографии так и не было Берберовой написано. А потому можно только гадать, что она рассказала бы в этой книге о Фишере и насколько рассказанное ею соответствовало бы встающей из документов реальности.

РОБЕРТ ОППЕНГЕЙМЕР

Когда Берберова переехала в Принстон, она, безусловно, знала, что там работает Роберт Оппенгеймер, основатель и директор Института перспективных исследований, ставшего под его руководством одним из крупнейших центров теоретической физики. Но, разумеется, Оппенгеймер был прежде всего знаменит не как администратор и даже не как выдающийся физик, а как создатель ядерного оружия. Он стал известен в этом качестве после бомбардировки Японии в августе 1945 года, когда публика узнала о работе над атомной бомбой в рамках так называемого Манхэттенского проекта. Успешное завершение этого проекта принесло Оппенгеймеру всемирную славу, а также обусловило триумфальный взлет в карьере. Вскоре после войны он занял важную государственную должность – главного советника Комиссии США по атомной энергии.

Однако в начале 1950-х годов у Оппенгеймера начались неприятности, в результате которых он стал также известен как одна из «жертв маккартизма». В 1954 году его тянувшиеся с довоенных времен коммунистические связи дали повод к началу судебных слушаний, закончившихся крайне неблагоприятным для Оппенгеймера образом: он был признан недостаточно благонадежным и лишен допуска к секретной работе.

И хотя Оппенгеймер продолжал оставаться на посту директора Института перспективных исследований, его тут же отстранили от гораздо более престижной и влиятельной должности в Комиссии по атомной энергии. Правда, по прошествии девяти с лишним лет американское правительство в лице Джона Кеннеди сочло нужным как бы извиниться и наградить Оппенгеймера премией Ферми, одной из самых престижных премий в области ядерной физики. Эту премию он получил (уже из рук Линдона Джонсона) в декабре 1963 года – к бурному ликованию в интеллектуальных, левонастроенных кругах. И все же имевшая широкое хождение, хотя и не доказанная версия об участии Оппенгеймера в шпионаже в пользу Советского Союза не была по-прежнему списана в архив[900].

Понятно, что фигура Оппенгеймера не могла не вызывать любопытства Берберовой, но на личное знакомство она не рассчитывала. Однако уже через год с небольшим такая возможность перестала казаться заведомо нереальной, так как Луи Фишер был дружен с Оппенгеймером и часто с ним виделся.

Оппенгеймер ценил опыт и знания Фишера, а потому обсуждал с ним особенно важные темы, которые касались Советского Союза, и был склонен принимать его советы к сведению. В частности, Оппенгеймер попросил Фишера посмотреть его лекцию о Нильсе Боре и сказать, что он думает по поводу высказанной во время войны идеи Бора о необходимости вести ядерный проект совместно с СССР. Фишер ответил, что надежда Бора на возможность найти общий язык со Сталиным показалась ему наивной[901]. Ему, видимо, удалось убедить Оппенгеймера, о чем говорил его доклад на близкую тему, сделанный в сентябре 1964 года на Конгрессе за свободу культуры[902].