Нина Берберова, известная и неизвестная

К середине этого «страшного дня», как писала Берберова в «Курсиве», Макеев уже успел раздобыть и справку о крещении Ольги Борисовны, и свидетельство о браке с Ходасевичем, а также нанять адвоката. В лихорадочных хлопотах прошла вся вторая половина июля. В начале августа Берберова сообщала Зайцевым:

Вероятно, в скором времени решится Олина судьба, – или ее все-таки ушлют, или оставят в лагере (как случилось с Юрой Мандельштамом), или выпустят. Но на это весьма мало шансов. Где только мы не были! Были у русских, у французов, немцев, евреев… Чего только не насмотрелись! Обо всем расскажем при свидании. Передали одну вещевую посылку, но пищевых еще не принимают, да и вряд ли будут принимать[1231].

Однако все эти усилия привели лишь к тому, что Ольгу Борисовну удалось задержать в Дранси на два месяца. В течение этого времени продолжалось разбирательство, которое не дало положительных результатов, и Марголина-Ходасевич была отправлена в Освенцим[1232]. О том, что Берберова старалась сделать все возможное для спасения «Оли», было известно не только Зайцевым, но и другим знакомым, и это вызывало сочувствие и уважение. Как писала М. С. Цетлина в своем письме в защиту Берберовой: «Правдой является то, что она прятала у себя в деревне евреев и активно им помогала, тратя на это свои деньги и силы, и обращалась к адвокатам, чтобы они защитили уже арестованных немцами ее друзей-евреев»[1233]. И хотя это письмо было написано Цетлиной по просьбе Керенского, она не стала бы браться за подобное поручение, если бы считала иначе.

Замечу, что Берберова и Макеев принимали посильное участие и в судьбе гораздо менее близких им людей, чем Ольга Борисовна. Одним из тех, кому они старались оказать содействие, был давний знакомый Берберовой журналист П. Я. Рысс [Там же]. Как рассказано в «Курсиве», в октябре 1943 года Рысс неожиданно появился на пороге квартиры Берберовой и Макеева, объясняя, что был вынужден вернуться в Париж из-за ссоры с француженкой-женой, «грозившей, что донесет на него, что он не регистрировался как еврей» [Там же: 507]. «Он ушел в чем был и поселился в районе Сен-Жермен, в комнате на шестом этаже, – продолжала Берберова. – Боится, что без зимнего пальто ему зиму не пережить. Н<иколай> В<асильевич> М <акеев> дает ему свое старое (очень теплое, но довольно поношенное) пальто, и он уходит» [Там же][1234].

Помощь Рыссу, однако, теплым пальто не ограничилась. В своем «циркулярном» письме Берберова упоминала о денежной помощи «одному человеку» (из контекста понятно, что еврею), с которым Алданов состоял в переписке[1235]. Этим человеком был Петр Яковлевич Рысс. Неслучайно свое письмо в защиту Берберовой он отправил именно Алданову. В письме говорилось:

Среди тех, с которыми я встречался [в оккупированном Париже], была и Н. Н. Берберова. Ее настроения я хорошо знаю, как отлично знаю очень давно ее. <…> Так вот: Н<ина> Н<иколаевна > была в 1941 г. убеждена, что немцы помогут освободить Россию от тирании Сов<етской> вл<асти>. И очень быстро, убедившись в ошибочности своих предположений, стала на путь другой. Если она высказывала свои мысли близким ей людям, – она никогда и ничего об этом не писала и не высказывалась публично. Напротив того, с присущей ей страстью и откровенностью она возмущалась гонением на евреев и преследованиям, которым подвергался человек. Через Я. Я. Кобецкого и других я узнал, что в «Нов<ом> Русс<ком> Сл<ове>» появились заметки, в которых Н<ина> Н<иколаевна> обвинялась в вещах, совершенно противоречащих ее поведению. <…> Я думаю, милый Марк Александрович, что долг человека понуждает защитить от клевет и выдумки неповинного…[1236]