Нина Берберова, известная и неизвестная

Однако в начале 1943 года Берберова, как и многие эмигранты первой волны, считала, что свергнуть большевистский режим можно только с помощью Гитлера, каким бы злодеем он ни оказался. У большинства были веские личные причины для острой ненависти к большевикам, и эта ненависть затмевала многое.

Практически у всех оставались в Советском Союзе близкие родственники, судьба которых была совершенно непредсказуемой. У Берберовой, в частности, мать и отец жили по-прежнему в Ленинграде, и они, как ей сумели сообщить через знакомых, уже арестовывались два раза, и это не сулило ничего хорошего в будущем[1225]. У В. А. Зайцевой оставались в России сестры, о которых тоже доходили самые печальные вести [Ростова 2004: 70–73]. Неудивительно, что вступление Гитлера в войну с Россией было расценено ими как реальная возможность скоро встретиться с родными, разлука с которыми представлялась до этого вечной.

12 ноября 1941 года Берберова писала Бунину: «Надеемся скоро увидеть моих родителей, Вера и Борис рады, что приближается время, когда они смогут увидеть своих – братьев и сестер»[1226]. И хотя ответ Бунина, видимо, не сохранился, подчеркнем, что подобное настроение ему было в тот момент совершенно понятно. В дневниковой записи Бунина от 9 октября 1941 года содержатся, к примеру, такие размышления: «…взят Орел (сообщили сами русские). “Дело оч<ень> серьезно”. Нет, немцы, кажется, победят. А может, это и не плохо будет?» [Бунин 2006, 9: 376]. Красноречива и более ранняя бунинская запись: «Итак, пошли на войну с Россией: немцы, финны, итальянцы, словаки, венгры, албанцы (!) и румыны. И все говорят, что это священная война против коммунизма. Как поздно опомнились! Почти 23 года терпели его!»[1227]

У Зайцевых, заметим, имелись вполне конкретные поводы для ненависти к режиму. Сын Веры Алексеевны от первого брака был расстрелян большевиками, ему было тогда девятнадцать лет. Два племянника, молодые офицеры, в свою очередь, погибли в Гражданскую войну, муж племянницы был репрессирован… Характерно, что в своих дневниках Зайцева называла советскую армию почти исключительно «красными» и с явным огорчением отмечала отбитые у немцев города[1228].

Неудивительно, что «Заклинание», прочитанное Берберовой в гостях у Зайцевых 11 февраля 1943 года, все собравшиеся нашли «великолепным». О какой-либо идеализации Гитлера речь давно уже не шла, о чем говорило само сравнение с Макбетом (особенно на фоне того, что Мережковский в своем выступлении по радио сравнил Гитлера с Жанной д’Арк) [Терапиано 2014: 120]. Тем не менее Гитлер в тот момент представлялся и Берберовой, и Зайцевым, и их остальным гостям меньшим злом, чем Сталин.

Как известно, Борис Зайцев был одним из главных защитников Берберовой от Я. Б. Полонского, с которым до этого времени он сохранял вполне добрые отношения. В дневнике Веры Зайцевой за декабрь 1944 года отмечено, что их с мужем стало очень тревожить стремление Полонского обвинить Берберову в коллаборационизме и что они не раз пытались с ним объясниться, но совершенно безрезультатно [Ростова 2016: 174, 175].

В письме Бунину от 14 января 1945 года Зайцев описывал действия Полонского, не скрывая при этом своего возмущения:

Яков Борисович занимается травлей Нины Берберовой. Эта уж нигде у немцев не писала, ни с какими немцами не водилась, на собраниях никаких не выступала. <…> Мы жизнь Нины знаем близко. Решительно никаким «сотрудничеством», даже в косвенной форме, она не занималась, а по горячности характера высказывала иногда «еретические» мнения (нравились сила, дисциплина, мужество), предпочитала русских евреям и русские интересы ставила выше еврейских. Когда же евреев стали так гнусно мучить, сама же им помогала, как и мы все, как умела[1229].

Конечно, фраза про предпочтение «русских евреям» и про «русские интересы», поставленные «выше еврейских», звучит исключительно неприятно. Подчеркнем, однако, что это написала не Берберова, а Зайцев. Не секрет, что Борис Константинович не раз позволял себе в переписке с Буниным рассуждать о «национальном вопросе» без всякой «политкорректности», тогда как сама Берберова вряд ли описала бы свою позицию тех лет в такого рода терминах. Многочисленные недруги Берберовой сумели поставить ей в вину лишь один разговор, способный бросить на нее определенную тень[1230].