Нобель. Литература

Но его знаменитые слова — и есть его жизнь. Его жизнь была в том, чтобы писать. Что бы он ни писал: трактаты, газеты, колонки, памфлеты, — он очень хорошо выражает то состояние, которое порождает всю его часто непоследовательную философию. Любимая моя цитата: «Мне так нравилось вчерашнее небо — стиснутое домами, черное от дождя, которое прижималось к стеклам, словно смешное и трогательное лицо. А нынче солнце совсем не трогательное, куда там… На все, что я люблю: на ржавое железо стройки, на подгнившие доски забора — падает скупой и трезвый свет, точь-в-точь взгляд, которым после бессонной ночи оцениваешь решения, с подъемом принятые накануне, страницы, написанные на одном дыхании, без помарок. Четыре кафе на бульваре Виктора Нуара, которые ночью искрятся огнями по соседству друг с другом, — ночью они не просто кафе, это аквариумы, корабли, звезды, а не то огромные белые глазницы, — утратили свое двусмысленное очарование». Это гениально сказано. Я тоже люблю подгнившие доски и ржавые лестницы, люблю дух городских окраин, тоже люблю всякую маргинальность, я так же, как он, чувствую себя среди людей, я хочу, конечно, чтобы они меня слушали и понимали, но через 15 минут убегу от них куда глаза глядят, повторяя его любимую формулу, пустую, как и все формулы: «Ад — это другие». Это пошлятина страшная, ад — это ты сам, без других. Как говорила Ия Саввина: «Я сижу одна и думаю — ад. Потом иду к людям и через десять минут думаю: ад!».

Сартр очень любил эту тему, он говорил, что все перекладывают ответственность на правительство, на Бога, на обстоятельства, а надо же отвечать за себя. Экзистенция, которая в нем действительно билась, это самое живое. Конечно, он писатель не того класса, как Камю, Камю гораздо изобретательнее. С другой стороны, Сартр трогательнее, беспомощнее, откровеннее. Камю — сильный человек, а Сартр — мечтатель из фильма «Мечтатели», который вызывал демонов толпы и довызывался. Меня очень устраивает в нем то, что за 75 лет своей жизни и славы он ни на чем не успокоился. Он отказывался от художественного творчества, прекращал писать, возвращался к писанию, уходил от публичности, возвращался к публичности. Он никогда не был доволен, он как Годар, если угодно. Неважно, что почти все фильмы Годара плохи, важно, что они все разные. Наличие рядом с нами Сартра напоминает: ребята, вы все такие самодовольные, а кто вы все по сравнению с ним? Когда я читаю 90 % российских писателей, мыслителей, философов, я хочу им сказать: «Ребята, сколько же в вас самодовольства и чувства причастности к конечной истине, а вы все не стоите одной минуты тошноты, которую испытывал Сартр! Идите-ка вы все…» Сартр — это вечный укор. То, что он отказался от премии, — тоже жест, гораздо более достойный, чем все усилия по ее получению.

Он абсолютно не зря стал кумиром. То, что он стал попсовой культурой, — это уже не его вина. В Париже кафе одно время было главным медиа, главной политической и философской ареной, клубом художников: все это закончилось в семидесятые. В парижской квартире кухонька почти не предусмотрена. Ты идешь в кафе, там философствуешь, пишешь, общаешься с людьми, смотришь в окно на этот парижский дождь. Кто там не сиживал, тот экзистенции не понимает.