Норманны. От завоеваний к достижениям. 1050–1100 гг.

Все они — свидетели в некоторой степени ненадежные, но то же самое писали о норманнах и такие авторы, как Лев Остийский и Родульф Глабер, а они не принадлежали к непосредственному окружению норманнов. В 1081 году некоторые из последователей Роберта Гвискара, кажется, приняли к сведению пожелания Папы Григория VII считать себя орудием Божественного правосудия. Нам сообщают, что в том же году перед штурмом Дураццо среди норманнов было замечено проявление исключительного религиозного рвения и в бой они отправились, распевая гимны[269]. К подобным заявлениям из уст друзей норманнов следует относиться с должной осторожностью, но если свидетельства по таким вопросам предоставлены их врагами, то все обстоит иначе. У византийской принцессы Анны Комнины были все основания ненавидеть как норманнов вообще, так и Роберта Гвискара в частности, и она довольно детально описала первый бой Гвискара и ее любимого отца императора Алексея I. Она пишет, что в ночь перед сражением Роберт Гвискар покинул свои шатры и со всем своим войском направился к церкви, построенной некогда мучеником Теодором. И там всю ночь напролет они искали милости Божьей, а также приняли участие в святых таинствах[270].

В свете приведенных выше примеров было бы рискованно отрицать, что в некоторых случаях норманнские воины были убеждены в своей избранности и что подобная уверенность могла способствовать их успехам на военном поприще.

Как бы то ни было, вопросов по поводу эффективности того, что Аматус называл духовной стратегией норманнов того периода, быть не может. Не может быть сомнений и в том, что чувства, порождаемые концепцией священной войны, и пропаганда, ею вызванная, служили целям успеха и объединения всех норманнских достижений второй половины XI века. Все это с особой яркостью и индивидуальностью подчеркивает сирийская кампания Боэмунда в 1099 году, результатом которой стало появление норманнского Антиохийского княжества. Но незадолго до первого крестового похода те же религиозные чувства, истинные или мнимые, повлияли на военные мероприятия норманнов в Европе. Силу этих страстей можно оценить, взглянув на те традиции, которые они зародили и которые сохранились. Разве Данте в XIV веке, созерцая в Раю блаженных среди защитников христианского мира, не поместил в небесах Марса наряду с Карлом Великим и Роберта Гвискара?[271]

Глава VIНорманнский мир

I

Несмотря на индивидуальные особенности, все норманнские кампании 1050–1100 годов можно считать составной частью единого процесса, который повсюду был отмечен идентичными способами действий и согласованными принципами политического курса. В результате сформировалось нечто, что уместно было бы назвать норманнским миром XI века[272]. И современники это, скорее всего, очень хорошо осознавали. Так, дошедшая до нас версия хроники Аматуса из Монте-Кассино (чьей темой были подвиги Ричарда из Капуи и Роберта Гвискара) начинается с главы, где сводятся воедино норманнское завоевание Англии, участие норманнов в борьбе с сарацинами за Барбастро в Испании и норманнские кампании в Италии[273]. Схожим образом поступает и Жоффруа Малатерра (до переезда в Калабрию он наверняка был монахом в Нормандии), свое повествование о норманнских завоеваниях на Сицилии он начинает с рассказа о том, как в X веке в Нейстрии обосновался Ролло Викинг[274]. А тем временем те же настроения на другом конце Европы выражал и Вильгельм из Пуатье: он мог похвастаться мудростью и доблестью норманнов не только дома, но и попросить их врагов в Англии припомнить то, как норманны захватили Апулию, как они покоряли Сицилию и наводили ужас на сарацин[275].

Очевидно, что по существу эти хронисты не зависели друг от друга, но они проявили единодушие, озвучивая те настроения норманнов, которые в тот период служили объединению норманнского мира. Заложенную каждым из них традицию к комплексному рассмотрению этого вопроса в значительной степени продолжили и авторы следующего поколения. Ордерик Виталий, занимаясь главным образом историей англо-норманнского королевства, никогда не терял интереса к подвигам норманов в бассейне Средиземного моря и, несомненно, постоянно изучал этот вопрос. Он восхищался работами Жоффруа Малатерры, и вполне возможно, пользовался утерянным латинским оригиналом хроники Аматуса[276]. Когда Уильям Мальмсберийский писал в 1125 году свою Историю королей Англии, у него тоже было что сказать не только о норманнах во Франции, но и о норманнах в Италии, на Сицилии и в Сирии. И он по этому вопросу был тоже очень хорошо осведомлен о них. Он мог потрясающе описать могилу Роберта Гвискара в Веносауле[277] (которая не сохранилась до наших дней), а свое восприятие жизненного пути Боэмунда Тарентского он подытожил в одной живой сентенции. Будущий князь Антиохии воспитывался в Апулии, и все же он был норманном[278].