Новые парижские тайны

В сущности, разве все, кто населяет мои романы, не бьются ощупью, почти всегда неумело, над проблемой человека перед лицом других людей, перед лицом жизни вообще?

Но разве не этим, в конечном счете, занимается почти что вся литература?

И разве не этим, начиная с Гиппократа[150] — да что я говорю, начиная с первых знахарей, — занимается, в сущности, медицина?

Испокон века представители рода человеческого искали гармонию, быть может, неосуществимую, между индивидуумом и разнообразными объединениями существ людской породы: сперва таким объединением была пара, семья, потом племя, город, королевство или империя и, наконец, то, что в наши дни зовется обществом.

Удавалось ли человечеству хотя бы на короткие мгновения чудом достичь такой гармонии или мы говорим о золотом веке и о добром старом времени лишь потому, что все это было очень давно?

Нам известно только одно: для того, чтобы знания наши совсем незначительно умножились, потребовались тысячелетия, и еще больше времени, полного ожесточенной борьбы, ушло на то, чтобы в большей или меньшей степени признать и окружить уважением понятие личности, которое теперь считается у нас основой человеческого достоинства.

Итак, наступил XX век, но беспокойств у нас больше, чем когда бы то ни было.

Вы, врачи, пришли к таким открытиям, на которые нельзя было и надеяться, и теперь от тех, кто трудится в лабораториях и клиниках, ждут самых дерзких предвидений.

Страдание почти побеждено. Болезни, наводившие ужас на наших отцов, исчезли, по-видимому, навсегда; сокращение детской смертности, увеличение продолжительности жизни ставят ныне серьезные задачи перед социологами и экономистами.

Параллельно с этим триумфом медицины мы видим, что человеческая свобода достигла такой стадии, которая вчера еще казалась фантастической. Не говоря уж о том, что нам представляется отвратительным само понятие рабства или дискриминации, теперь все дети, независимо от того, кто их родители, имеют право на такое лечение, которое было недоступно императорам, на получение образования, соответствующего их способностям, на физическую безопасность на протяжении всей жизни.

За личностью признается столько прав, что она не требует еще и права на здоровье, а у самого государства не возникает соблазна гарантировать ей это право, — и это вполне справедливо.

Я даже думаю, не придем ли мы в конце концов к такой парадоксальной ситуации, при которой врачи, на протяжении множества поколений боровшиеся за физическое и духовное достоинство человека, могут оказаться первыми жертвами этого раскрепощения.

От них ждут столько чудес, личность и общество так нуждаются в их помощи, что они подвергаются опасности завтра оказаться сведенными в нечто вроде армии и таким образом первыми утратить ту самую свободу, которую сами же с таким усердием добывали для других.

А другие — не придется ли им также ступить на этот путь? Если каждый член общества станет необходим окружающим и зависим от них, сохранит ли он право жить и работать по своему усмотрению?

И наконец, если каждый будет знать, что он платит другим членам общества и получает плату от них, не станет ли он требовать, чтобы сосед отчитывался перед ним?

К примеру, долго ли еще общество будет позволять не вполне полноценным людям производить на свет неполноценных детей, которые потом дорого обойдутся тому же обществу?

Разрешат ли девушке, будь она хоть светоч ума, получить образование, на которое уйдет много времени и будет потрачено много средств — ведь потом, после двух-трех лет «производительного труда», она может выйти замуж и ограничиться ролью матери семейства?

А безобидный персонаж карикатур — пьянчужка, а герой модных романов и кинофильмов, хлещущий виски, — не станут ли они восприниматься как вызов обществу, для которого каждая бутылка столового красного, каждая рюмка спиртного рано или поздно обернется лечением в клинике, сложными анализами, изощренными операциями? А тот, кто обжорством повышает содержание холестерина у себя в крови, не есть ли он потенциальная обуза на шее у общества?

Из-за автомобилистов, которые по воскресеньям не отказывают себе в удовольствии гнать машину на большой скорости или попросту позволяют себе засмотреться на пейзаж, приходится в каждой стране содержать тысячи полицейских, машин «скорой помощи», санитаров, доноров и хирургов.

А как быть с пилотом реактивного самолета, наделенным поэтической рассеянностью и мечтательностью? Что, если того, кто производит атомные бомбы, начнут обуревать шекспировские страсти?

Не станут ли всех нас в один прекрасный день рассматривать с точки зрения нашей пригодности к профессии космонавта?

О какой свободе можно будет в таком случае говорить?

Как видите, я не позволяю себе напрямик затронуть важнейшие темы ваших ученых споров.

Я осмелился только — притом не слишком всерьез — бросить взгляд со стороны, пусть даже с известным преувеличением, на этого самого человека XX века, которого вы собираетесь тщательно анализировать.