Новые парижские тайны

В том, что, как не раз заявлял Сименон в поздние годы, он не читает почти ничего, кроме воспоминаний, книг по медицине и юриспруденции, нет никакой бравады. Ему хочется быть как бы один на один с человеческими судьбами, не подвергаясь никаким «посторонним» влияниям. Он любит и знает изобразительное искусство, музыку, музыкальную драматургию, но лишь кажущимся парадоксом является его настойчивое стремление отгородить себя, особенно в процессе подготовки к очередному роману, от других искусств, которые могут подсказать ненужные, лишние ассоциации или образы. Сименону нужна в это время полная «самостоятельность»: «я большему учусь в бистро», «я еще недостаточно удовлетворил свой голод по людям во плоти, чтобы поглощать образы, уже переосмысленные другими», искусство — «уже кем-то осмысленная человеческая жизнь».

Все это не мешало Сименону внимательно следить за современным состоянием искусства. Он не был любителем музеев и своими посещениями не часто баловал даже самые известные галереи и выставки. Музейное искусство ему чаще всего заменяет живое общение с художниками, его современниками и друзьями. Из больших мастеров прошлого ему особенно близки выразительные портреты, свет и тени, приглушенный колорит полотен Рембрандта. Сказанному выше не противоречит то, что в своей писательской практике он многому научился у французских импрессионистов, восхищался пуантилистами, высоко ценил Ван Гога и Гогена, таких непохожих и в чем-то близких художников, прошедших через те кризисные состояния, которые всегда интересовали писателя. О некоторых романах Сименона можно было бы сказать, что в них перенесена беспокойная, напряженная атмосфера полотен Ван Гога. От Сезанна, фовистов к нему, возможно, перешла та особенность художнического почерка, которую он, как нам кажется, весьма удачно назвал весомостью: «Весомость листка бумаги, клочка неба, какого-нибудь предмета… весомость электрического освещения, луча солнца… весомость всего, что вокруг, — дождя, весны, жаркого солнца, солнечного зайчика на столе, да мало ли чего еще». К мыслям об этой весомости, материальности, плотности окружающих нас предметов и явлений Сименон возвращается часто, а в лучших романах ему удается передать нам физическое ощущение вещи, ее подлинную реальность.

Сименон не чуждался и авангардистского искусства, видя в нем обязательное, хотя и несколько сомнительное проявление хаотической неупорядоченности современности. К абстрактной живописи он относился настороженно, пытался в ней разобраться, но, по его собственным словам, безуспешно. В ней он не без основания обнаруживал некую параллель «новому» роману с его нарочито усложненной техникой письма, с его персонажами, зачастую освобожденными от живых социальных связей, который почти безраздельно господствовал во Франции с середины 50-х до конца 60-х годов.

На Западе критики — одни с симпатией, другие с осуждением — отмечали «традиционность», консерватизм реализма Сименона, «классицистичность» его стиля и языка. И в упреках, и в похвалах, адресуемых художественной манере писателя, есть доля правды. Сименон практически не принял никаких новаций языка современной ему прозы: явление в литературе почти исключительное. От каких бы то ни было «модернистских» отклонений его предостерегла великая гуманистическая литература прошлого, и едва ли не в первую очередь русская, художники и музыканты, не потерявшие прочной связи с землей, с людьми, с их страданиями и радостями, заботами и повседневными трудами.

Статьи о романе, письма к Андре Жиду, интервью передают облик писателя, много и упорно работавшего над преодолением технических трудностей, над поисками наиболее точного слова, безжалостно отбрасывавшего все, что казалось ему лишним, «литературщиной». Сименон не был простым продолжателем тех или иных традиций, он создал свой собственный, легко узнаваемый стиль, лишенный каких бы то ни было ухищрений, простой и ясный. Правда, иногда эта простота создает впечатление стилевой бедности, «обнаженности», особенно заметной в так называемых детективных романах.

Страницы воспоминаний, посвященные проблемам языка, наблюдения над особенностями современного словоупотребления могли бы стать предметом специального исследования. Мы, однако, коснемся здесь другого вопроса. Сименона упрекали за несколько необычную скорость, с какой он писал небольшие романы, но редко задумывались над тем, какой огромный труд предшествует тому моменту, когда писатель наконец садится за рабочий стол. Метод работы Сименона, путь его романов от замысла до завершения представляют немалый интерес для тех, кто занимается вопросами психологии художественного творчества.