О Христе по-другому. Подлинный смысл Страстей Христовых

К этому наброску о мучениках веры стоит добавить мучеников, погибших при разных коммунистических режимах. Я ограничусь здесь лишь отсылкой к многочисленным работам Дидье Ранса, бывшего директора AED (Aide à l’Église en Détresse, Помощь Церкви в беде).

<emphasis>Глава 8</emphasis> Богооставленность Христа на кресте

Бывает и то, что хуже смерти: быть оставленным, отвергнутым Богом, или, по крайней мере, это чувствовать и ощущать, прожить эту Богооставленнность на собственном опыте. На самом деле, это тягчайшее из искушений. Тут воистину адская мука. А Христос решил познать и это.

Я знаю все возможные интерпретации того крика отчаяния, который издал Христос на кресте, как об этом написано у евангелистов Матфея и Марка: «Боже Мой, Боже Мой! для чего Ты Меня оставил?» (Мф 27: 46; Мк 15: 34). Я прочел большую часть тех комментариев, что написаны к этому тексту. Я знаю все аргументы и тех, и других, пытающихся сгладить остроту этого крика, подчеркнув, что это просто отголосок первой строки 21-го Псалма, начинающегося тем же криком отчаяния, а заканчивающегося возвещением о том, что все народы обратятся к Господу, и оказывающегося в целом свидетельством надежды. Можно даже усмотреть в этом крике, как бывает у некоторых «богословов», всего лишь протест человека, которого схватила полиция против его воли и которого не смогли защитить так, как он надеялся.

Я не буду тут спорить с такой странной точкой зрения, да она и не стоит того, чтобы тратить время на спор. Я попробую понять, что значит такая Богооставленность, опираясь на опыт мистиков и святых. Мы увидим, что часто и они сами оказываются призваны к тому, чтобы «разделить» с Богом это испытание. Как и в случае со стигматами, речь здесь идет не просто о том, чтобы пройти испытание, похожее на испытание Христа, а о том, чтобы за пределами пространства и времени разделить то же самое испытание, которое прожил Христос. Это центр мира, центр истории. Отодвинуть страдание и отчаяние Христа, как это сделал Фома Аквинский, равнозначно отказу от христианской веры в самой сердцевине ее тайны, это все равно, что примкнуть к язычеству Аристотеля.

Но мы вскоре увидим, что для понимания смысла этого крика отчаяния, главное, нужно определить его связь с последними словами Христа: «Отче, в руки Твои предаю дух Мой». В первом крике Христос испытывает худшее из всех искушений, искушение абсолютным отчаянием, тем отчаянием, которое испытывает грешник, ответственный за столь ужасные преступления, что для него уже не остается надежды на прощение ни от людей, ни от Бога. Нужно, чтобы Христос на самом деле прожил такую ситуацию, действительно ее испытал, без этого Ему бы не удалось понести на Себе искушение отчаянием, пережитым в истории человечества самым отчаявшимся человеком; но нужно было также и преодоление отчаяния тем абсолютным доверием Отцу, которое и являют последние слова Христа: без них Он стал бы просто еще одним грешником и ничего не смог бы сделать для «незнакомого грешника», чтоб помочь ему восторжествовать над искушением.

Не забудем о беспрерывном осмосе, за пределами пространства и времени, между тем, что проживает Христос, и сознанием каждого из нас. Христос на кресте принимает на Себя наихудшее из тех искушений, какое мог бы прожить человек, но Любовь Бога в Нем помогает Ему выйти победителем из этого искушения и тем самым сообщить силу, нужную тому, кто будет более всех искушаем во всей истории человечества, и неважно, умер ли он за века до рождения Христа, или даже еще не родился.

Адриана фон Шпейр

Я уже писал чуть выше об особенностях Адрианы фон Шпейр, этой великой женщины-мистика, которая умела по собственному желанию и по просьбе кардинала и богослова Урса фон Бальтазара улавливать и передавать внутреннее духовное состояние разных святых из прошлого. Вот как она комментирует агонию Христа в Гефсиманском саду:

«Конечно, даже и в Гефсиманском саду Сын смотрел на все глазами Отца. Но для Него Самого самым главным в тот момент было то, что Он всецело и полностью стал человеком, ограничив Себя человеческими способностями… Он избрал волю Отца, зная, что она несет с собой страдание, и что послушное принятие этой воли страдания не уменьшит, скорее, наоборот… Если Он хочет того же, чего хочет Отец, то Он хочет этого без поблажек; но, будучи человеком, Он знает чрезмерность, продолжительность и непереносимость человеческого страдания. И поскольку Ему была хорошо известная Отцовская воля, открыта сполна и она сама, и то, как нужно по-божески ее исполнить, Он знал и то, до какого предела страдания придется Ему дойти, что предел этот не ограничится человеческими нормами, но далеко их превзойдет, как если бы человеческой субстанции, человеческой кожи не хватило на то, чтобы такое страдание покрыть».