О современной поэзии

Образ мира, закрепившийся в логике современной художественной прозы, совпадает с образом, возникающим за размышлениями о художественных пространствах, где царствует экспрессивизм, – монадическим, нигилистическим и в то же время системным. Монадическим и нигилистическим, потому что современная художественная проза, подобно буржуазной драме и поэзии последних столетий, родилась благодаря свержению всякой общей трансцендентности, в частности иерархии существ, желаний, ценностей, к которой имплицитно отсылала античная и классицистическая система жанров. То, насколько легко средний читатель идентифицирует себя с ценностями совершенно не похожих друг на друга персонажей, всякий раз приспосабливая собственный горизонт ко всем новым горизонтам, говорит о том, что в его глазах цели, к которым стремятся герои современного романа, утратили всякий существенный вес. Само существование жанра, который позволяет разделить чужие желания, не вынося оценку их внутреннему содержанию, говорит о многом. По логике современного романа индивидуумы – это ни к чему не принадлежащие монады, которые после утраты всякой публичной, признанной системы ценностей действуют в личных целях внутри разделенной социальной системы. Объединяет их не содержание желаний, а форма, в которой эти желания проявляются. Благородные жанры античной и классицистической литературы (эпос и трагедия) выражали представление о правильной жизни, о том, что хорошо, а что плохо, достойно или недостойно, благородно или неблагородно. Роман же передает политеистический, то есть нигилистический, образ мира. Сегодня читателя романов больше привлекают те или другие нравственные миры, однако единственная общечеловеческая ценность, которую признают все читатели и персонажи, – не определенная цель, а стремление удовлетворять желания, независимо от сути их содержания. Подобное литературное пространство, в котором мир можно увидеть с настолько разных точек зрения, что порой они несовместимы друг с другом, основано на максиме, которую Томас Будденброк прилагал к собственной жизни: «вся человеческая деятельность лишь символ»400. Поскольку больше нет абсолютной шкалы идеалов, целей и конфликтов, на которую можно было бы опереться, «можно быть Цезарем и в торговом городишке на берегу Балтийского моря»401: в этом смысле судьба торговца из Любека столь же достойна интереса, сколь и судьба государя в других культурах; как писал один из первых комментаторов Ричардсона, история служанки Памелы Эндрюс трогает «с не меньшей силой, чем трагедия»402; в романе «Война и мир» событиям, происходящим с Наташей Ростовой в день ее первого бала, отведено столько же места, о них рассказано с таким же воодушевлением, что и об эпизодах, в которых Андрей Болконский размышляет о смысле жизни.