О женской стыдливости

В крайнем случае даже самый чувственный стриптиз выглядит целомудренно, если у него есть художественное оправдание. В романе «Театральная история» Анатоль Франс описывает сцену, где Фелиси, актриса, специализирующаяся на ролях инженю, радуется тому, что получила роль Агнессы в «Комеди Франсез». Декламируя тираду из комедии Мольера «Школа жен», она раздевается перед своим любовником и заканчивает свою речь перед зеркалом, обнаженной. Облекая свою наготу в благопристойность отношений и простодушие выражений, она олицетворяла собой жемчужину искусства, аллегорию Невинности, как статуи французских скульпторов Аллегрена или Клодиона. Выбор персонажа Агнессы отнюдь не случаен.

Теория стыдливой наготы, согласно которой художественная (а также медицинская, философская, юридическая, гигиеническая, спортивная) цель устраняет любое неприличие, — это самый главный этап в нашей истории «третьего пути» между стыдливостью и непристойностью. Но она пока еще не утвердилась окончательно, и в ней еще много лицемерия. В доказательство я лишь хочу привести горькое свидетельство Лиз Бреван, танцовщицы ню из «Аполло». Да, она счастлива, ведь то, что она делает на сцене, считается «произведением искусства», и она является сторонницей этой модной теории. Но, выходя обнаженной на сцену, она прекрасно видит, что пожарный театра сурово смотрит на нее и что взгляд зрителей, преимущественно мужчин, очень волен и игрив. Паршивая это профессия, знаете ли, — быть обнаженной женщиной. «Проклятая эпоха. Существуют только крайности: женщины либо чрезмерно стыдливы, либо развратны» («Фантазио», N® 37,1908).

Но отнюдь не этот аспект способствовал триумфу наготы в театре. Как и в случае литературы, которая пыталась применить критерии, действующие в изобразительном искусстве, театр вынужден был создать свои правила. Слишком размытые или слабые критерии привели к тому, что эта теория рухнула в 1930-х годах. На место старых доводов, допускающих наготу на сцене, пришли новые, но они выходят за рамки нашей темы.

Примеры художественной литературы и театра показывают, что целомудренная нагота, возникшая в изобразительном искусстве, совсем не обязательно применима во всех областях искусства, хотя она послужила поводом для преодоления границ чрезмерно стыдливой морали и выявления слабых мест в законодательстве, чтобы с грехом пополам установить границы между приличием и непристойностью.

ЛИЧНАЯ СТЫДЛИВОСТЬ

Клеманс Бадер получила строгое воспитание девочки из хорошей провинциальной семьи в пансионе Вандома. В результате она выросла «скромной и робкой, что иногда мешало ей в жизни». Романтичная по натуре, она считает, что выходит замуж по любви. Но, несмотря на то что ей уже девятнадцать лет, она осознает, что «совершенно ничего не знает о супружеских обязанностях», и на следующий день после первой брачной ночи ей уже хочется расторгнуть свой брак. Вот что она пишет в книге «Мои воспоминания» (1886–1887): «Все это во многом казалось мне чем-то преступным и безнравственным, чем-то таким, от чего приходится краснеть». Чувство стыдливости удерживает ее от того, чтобы рассказать о своей проблеме кому бы то ни было, даже родителям. «Я бы могла поговорить об этом на следующий день с отцом или мамой, но а силу своего воспитания я вела себя с ними очень сдержанно» Конечно, было бы преувеличением видеть в этом причину ее супружеской неудачи, но для брака по любви начало было действительно несчастливым.

Стыдливость нравственная и христианская

Какими бы ни были отношения девушки из хорошей семьи с родителями или с мужем, она видит причину случившегося в своем воспитании. Рядом с мужчиной, который заставил ее открыть для себя супружеские отношения, рядом с родителями, с которыми она не может поговорить об этом, девушка чувствует себя одинокой. Близкие иногда не задумываются о том, что если юная девушка покидает стены пансиона с недостаточно хорошо сформировавшимися понятиями о моральной чистоте, то их долг — восполнить эти пробелы в ее воспитании. «Матерям не следует прислушиваться к глупым советам чрезмерной стыдливости», — пишет баронесса Бланш Стафф в работе «Светский обиход, правила хорошего тона в современном обществе».

Разумеется, в этом нет ничего нового. Пансионы продолжают следовать традициям предыдущих веков, в особенности поддерживая навязчивую идею относительно неприличия наготы. Графиня д’Агу провела в пансионе всего один год, приблизительно в 1820 году. И больше всего там ее поразили условия гигиены. «Идея непристойности для монашек связана с человеческим телом: нужно отводить от него глаза и отвлекать мысли настолько, насколько это позволяет слабость нашей падшей натуры», — пишет она в книге «Мемуары, воспоминания и дневники». Ванну девочки принимают только по медицинским показаниям, в случае болезни. Утром у них есть всего десять минут на то, чтобы умыться, причесаться и почистить зубы.