Объективность

Вся эпистемология рождается из страха – страха того, что мир слишком сложен, чтобы разум смог постичь его; страха, что восприятие слишком немощно, а интеллект слишком хрупок; страха, что память притупляется даже между двумя последовательными шагами математического доказательства; страха, что власть и конвенция ослепляют; страха, что у Бога могут быть тайны, а демоны одурачивают. Объективность – одна из глав в этой истории интеллектуального страха, истории волнений по поводу возможных ошибок и предпринятых в связи с этим мер предосторожности. Но страх, к которому обращена объективность, глубже, он отличается от других страхов. Угроза таится не вовне – будь то сложный мир, загадочный Бог или лукавый демон. Не содержится она и в поддающихся исправлению ощущениях, которые можно усилить с помощью телескопа или микроскопа, равно как в памяти, которую можно подстраховать записями. Индивидуальная стойкость в противостоянии преобладающему мнению здесь бесполезна, потому что под подозрением находится сам индивид.

Объективность страшится субъективности, лежащей в основе самости. Декарт мог делать скидку на свидетельства чувств, потому что ощущение не входило в основу самости в его понимании, т. е. res cogitans. Бэкон считал, что идолов пещеры – ошибки мышления, связанные с индивидуальным воспитанием и пристрастиями, – можно исправить соответствующими контрмерами, подобно тому как можно выпрямить неправильно изогнувшееся дерево. Но никакого устранения или уравновешивания посткантианской субъективности нет. Субъективность – необходимое условие познания: самость, которая познает.

Это причина агрессивно рефлексивного характера объективности – воля, противостоящая воле, самость, направленная против самости. Этим объясняется сила объективности, эта эпистемологическая терапия радикальнее любой другой, поскольку болезнь, с которой она борется, является в буквальном смысле коренной – она тот корень, из которого произрастают как знание, так и заблуждение. Парадоксальные устремления объективности объясняют как ее странность, так и мертвую хватку, которой она держит эпистемологическое воображение. Это эпистемология, доведенная до предела. Для нее объективность то же, что предельный аскетизм для морали. Другие эпистемологические терапии тоже были суровы: Платон отвергал чувства, а Декарт практиковал радикальное сомнение. Однако объективность идет дальше строгости. Ее требования к познающему превосходят даже самые изощренные формы самосовершенствования, оказываясь на грани саморазрушения. Объективность не просто одна из многих интеллектуальных дисциплин. Это – жертва, и она часто так и описывалась теми, кто ее практиковал: Уортингтон отступился от симметрии, Роберт Кох отбросил трехмерные поправки, Эрвин Кристеллер смирился с артефактами.

Живость ума, принимала ли она форму духовных упражнений, как учили в античных философских школах, или режимов наблюдения, практиковавшихся натуралистами эпохи Просвещения, издавна выстраивалась так, чтобы сформировать самость как восприемницу мудрости и знания. Подавление субъективности, к которому стремились ученые, жаждавшие объективности, было радикальнее. Субъективность – это не слабость самости, которую надлежит исправить, как плохое зрение, или подчинить, как это делают с буйным воображением. Это и есть сама самость.

Вернее, это самость в особой ментальной вселенной, где все существующее разделено на противостоящие друг другу симметричные области объективного и субъективного. У этой вселенной, которую мы, современные люди, ощущаем как свой дом, был свой Большой взрыв, он произошел всего два столетия назад. Эпистемология существовала до (и после) пришествия объективности, самость тоже была до и после возникновения субъективности. Механическая объективность возникла в науках середины XIX века, чтобы обуздать крайности динамичной, центрированной на воле самости, которая грозила переделать мир, сделав его своим отражением. В то время боялись, что ни строгие факты, ни ясные образы не смогут воспрепятствовать проекциям самости, лежащей в основе субъективности. В противоположность этому рыхлая и капризная самость сенсуалистской психологии XVIII века была поводом для других тревог – перегруженности беспорядочным потоком опыта или соблазнами воображения. И ни в одной модели самости, понимаемой как нечто познающее, не было предусмотрено места для бессознательных процессов восприятия и интуиции, что вызвало появление в начале XX века тренированного научного суждения. Характеры мудреца, неутомимого работника и эксперта были примерами идеализированного познающего, который успешно преодолел характерные пороки каждого типа самости в интересах истины-по-природе, объективности и тренированного суждения соответственно.