Очерки по психологии бессознательного

Мы с пациенткой подвергли ее сновидения тщательному наблюдению. Буквальное воспроизведение всех тех сновидений, которые имели место, завело бы нас слишком далеко. Поэтому позвольте лишь бегло воспроизвести их основные мотивы: в большинстве своем эти сновидения касались личности доктора, т. е. действующими лицами, без сомнения, выступали сама сновидица и ее доктор. Последний, однако, редко появлялся в своем естественном облике, а по большей части был специфически искажен. Иногда его фигура представала в неестественно огромных размерах, порой он выглядел необычайно старым, а потом вновь обретал сходство с ее отцом, но при этом был странно встроен в природу, как в следующем сновидении: ее отец (который в действительности был невысокого роста) стоял вместе с ней на холме, покрытом пшеничными полями. Она, совершенно крошечная, находилась рядом, и он казался ей подобным великану. Он поднял ее с земли и взял на руки, как малое дитя. Ветер проносился по пшеничным полям, и, как пшеница раскачивалась на ветру, он качал ее на своих руках.

Из этого сна и других ему подобных я смог прояснить для себя различные вещи. Прежде всего у меня сложилось впечатление, что ее бессознательное непоколебимо привержено идее о том, будто я ее отец-возлюбленный, вследствие чего эта фатальная связь, которую нужно было как-то развязать, постоянно оказывалась еще более усиленной. Кроме того, было чрезвычайно трудно не заметить, что бессознательное накладывает особый отпечаток на сверхъестественную, почти «божественную» природу отца-влюбленного, из-за чего связанная с переносом завышенная оценка всякий раз особо подчеркивалась. Поэтому я спрашивал себя: неужели пациентка все еще не поняла весь фантастический характер своего переноса, или же бессознательное вообще не может быть распознано, а слепо и идиотически следует за какими-то бессмысленными химерами? Мысль Фрейда о том, что бессознательное «не умеет ничего, кроме как желать», слепая и бесцельная воля Шопенгауэра, гностический демиург, который в своем тщеславии мнит себя совершенным и в самой слепоте своей ограниченности творит нечто жалкое и несовершенное, – все эти пессимистические подозрения относительно отрицательной сущности мира и души совместились. В подобной ситуации действительно не остается ничего иного, кроме как следовать хорошо известному пожеланию «Тебе пристало…», подкрепленному, так сказать, решительным «ударом топора», полностью отсекающего всю фантасмагорию касательно добра и зла.

Однако по мере того, как я снова и снова основательно «проворачивал» эти сновидения в своем сознании, передо мной забрезжила и другая возможность. Я сказал себе: нельзя усомниться в том, что сновидения продолжают говорить теми же прежними метафорами, которые до боли знакомы и пациентке, и мне из наших бесед. Сама пациентка, без сомнения, распознаёт свою трансферентную фантазию. Она знает, что я выступаю для нее в качестве полубожественного отца-возлюбленного, и может по крайней мере интеллектуально отличать этот образ от моей фактической реальности. Следовательно, сновидения очевидным образом воспроизводят сознательную точку зрения за вычетом сознательной критики, которую они полностью игнорируют. Значит, сновидения повторяют сознательные содержания, но не in toto[98], a настаивают на фантастической позиции в противовес «здравому смыслу».