Очерки теории идеологий

Понятие «народ» можно одновременно охарактеризовать как риторически эффективное и концептуально неопределенное [Canovan, 2005, р. 39]. Вся структура популистского понимания политического предполагает риторическую отсылку к бинарной характеристике политики. Поэтому хотя понятие «народ» для популизма принципиально важно, оно не является онтологически самостоятельным (например, как понятие «индивид» в идеологии либерализма), народ обязательно предполагает наличие элиты. Последняя не является ни хранительницей порядка (как в консерватизме), ни источником разума и профессионализма (как в либерализме). Для популизма онтологический смысл существования элиты состоит в состязательном взаимодействии с народом. В этом смысле популизму очень близка трактовка политического К. Шмиттом, видевшим сущность политики в противостоянии «друг – враг»[45]. Для Шмитта данная парная категория не просто показывала конкретные различия (последние как раз вторичны для политического), она демонстрировала наивысшую экзистенциальную степень интенсивности конфликта.

Для популизма принципиально важно сохранять «невнимательность» в отношении различий как внутри элиты, так и внутри народа. Это позволяет популизму противопоставлять «нас» как народ «им» как элите. При этом «они» могут называться олигархами или чиновниками одновременно и по отдельности без всякого внимания к тому, что интересы «олигархов» и «чиновников» как минимум не совпадают, не говоря уже о более мелких различиях. «Они» обладают властью, «они» владеют богатством, «они» решают все, даже то, жить «нам» или нет. Именно владение альтернативой жизни и смерти формирует внутри элиты осуждаемый популизмом дискурс солидарности, покоящийся на враждебности народу и перекрывающий все внутриэлитные различия и противоречия.

Онтологическая структура идеологии популизма упрощает задачу «конструирования» народа, так как последний определяется в дискурсивном поле как противоположный носителям власти. Однако построение взаимодействия «народ – элита» лишь в логике интенсивности ассоциации и диссоциации лишает политическое бытие содержания, необходимого популизму как отдельной идеологии. Поэтому на простой фиксации конфликта популизм остановиться не может.

Задачу содержательного и качественного наполнения политического бытия для популизма выполняет идея народного суверенитета. Последняя придает популизму необходимый «блеск» и содержательное противостояние элитизму, полагающему, что «политика есть выражение мнения моральной элиты, а не аморального народа» [Mudde, 2004, р. 543–544]. Популизм полагает прямо противоположное: неоспоримость народного суверенитета выступает нормативным принципом, постулирующим, что воля народа может быть выражена и, будучи выраженной, обладает безусловным приоритетом перед предпочтениями элиты. Это формирует устойчивые речевые конструкции апофеоза и дискредитации, которые служат задачам легитимации народа и делегитимации элиты. Последняя характеризуется как доминирующая сила, незаконно узурпировавшая власть народа и ревностно следящая за тем, чтобы народ не смог вернуть себе способность принимать решения.

Можно сказать, что идея народного суверенитета стала козырной картой популизма, так как ни один конституционно оформленный политический режим современности не посмеет оспаривать народ как первоисточник суверенитета. Это дает силу не только риторическим требованиям «повернуть политику к нуждам народа», но и может иметь вполне осязаемые властные последствия в виде общенациональных референдумов.