Одинокая луна в Сарасина. Японские лирические дневники

В тот год, в первый день пятой луны умерла родами моя сестра. С детства меня глубоко затрагивала даже смерть совсем посторонних людей, а тут… Нет слов, чтобы выразить, как я жалела её, горевала, и в каком была отчаянии. Матушка и все остальные находились возле покойной, а я взяла двух маленьких детей, оставшихся после сестры, положила одного малыша справа от себя, другого слева, потом заметила, что сквозь щели ветхой дощатой постройки льётся лунный свет и падает прямо на лицо ребёнка – я знала, что это очень нехорошо, и прикрыла его рукавом, а второго придвинула ещё ближе к себе – и так лежала и думала, думала без конца…

Миновал приличествующий срок, и от наших родственников пришло письмо: «Покойная просила непременно для неё сыскать это, но как мы ни пытались, в то время никак было не найти, а теперь нам один человек это прислал – как жаль…» Вместе с письмом прислали повесть «Принц, который любил мёртвую»[54] – да, поистине, жаль… В ответ я написала им:

Она его так искала!Вот он, этот «Мертвец»,Не похоронен в хламе…Но только зачем – ей,Чьё тело укрыто мхами?

Кормилица сестры говорила: «Теперь зачем я здесь?» – и только плакала и плакала, она возвращалась отныне жить в свою семью. Я написала ей:

Что же, теперьВ старый свой дом ты вернёшься,Так люди уходят…О, расставаний боль,Вечной разлуки скорбь!

«Ведь я же думала, ты будешь мне живой памятью об умершей!» – так, кажется, я написала ей, и ещё: «Вода в моей тушечнице замёрзла, застыли в груди и слова – там их замкну!» И в стихах:

Истекая словами,Скользит моя кисть,Но льдом застывают её следы.Что остаётся навек, чтоб помнитьТех, кто от нас ушёл?

Она мне ответила:

БезутешнаНа взморье, где отмели нет,Птица тидори.Как ей оставить след свойВ мире этом непрочном?

Кормилица сестры ходила на её могилу и вернулась плача и плача, я ей сложила стихи:

К небу, верно, вознёсся уже

Дым погребенья,В поле нет и следа –Взору куда устремитьсяВ поисках милых останков?

А моя мачеха, узнав об этом, так откликнулась:

Брела она, пути не разбирая,Роняя слёзы.Они ей падали под ногиИ вехами в дороге становились –Её к могиле слёзы привели.

Люди, которые прислали повесть про принца и покойницу, так написали:

Безлюдная равнина, пустошь,Поросшая бамбуком,

Где ни заметки, ни следа…Скитаться там в слезах, искать могилуКакая горькая печаль!

Когда эти стихи увидел мой брат, который в ту ночь сопровождал тело, он сложил:

Я был там и видел,Как таял бесследноКостра погребального дым.Его ли искатьНа бамбуком поросшей равнине?

В ту пору, когда по нескольку дней подряд шёл снег, мне подумалось о монахине, живущей на горе Ёсино[55].

Наверное, когда метут снега,И без того нечастый здесь прохожийМинует Ёсино-гору и сторонитсяНа кручах выбитых тропинок,

Над бездной нависающих мостков.

В первый месяц Нового года объявляли о назначениях на должности, и отец пребывал в радостном предвкушении, однако всё вышло вопреки его надеждам, и от человека, испытавшего те же чувства, что и отец, пришла весточка: «Думал – ну вот, теперь уж… Не спал всю ночь, ждал рассвета – и такое разочарование!»

Я ждал рассвета, не смыкая глаз,Но утреннего колокола звукиМеня от грёзы пробудили,И вот на сердце мрак такой,Что стоит тысячи ночей осенних.

В ответ я послала:

До утренней зариЗачем томились мы?Ведь колокол рассветныйБьёт не о том,Что сбудутся надежды.

На исходе четвёртой луны мне понадобилось отправиться в Восточные горы[56]. По дороге можно было любоваться полями: и делянки для рассады, залитые водой, и засаженные уже участки нежно зеленели, и это было очень трогательно. Горы оказались крайне неприветливы, чудилось, будто они обступают тебя всё теснее, и от этого вечерами было немного не по себе, одиноко и неприютно, а птица куина отчаянно выстукивала свою песню[57].