Одинокая луна в Сарасина. Японские лирические дневники

– Вот и в столицу!Отчего же такая печаль,Лишь помыслю об этом?Нет вместе с нами её,Она никогда не вернётся!

И ещё, в некий час:

– Мнится, она жива.То и дело он, позабывшись,О той, кого больше нет,

«Где она?» – людей вопрошает.Слышать это такая печаль!

В то время, когда он читал эти стихи, около места, именуемого Како-но саки – мыс Како, – догоняет нас брат нового правителя, а кроме него – и ещё некоторые, с собой у них вино, всё прочее. Они сходят на берег, раскладывают угощение, все рассаживаются, они произносят прощальные речи. Из всех, кто был тогда в резиденции нового правителя, они одни поспешили сюда вслед за нами. Воистину, люди чуткого сердца! Кто-то из нас невольно вымолвил это, но вполголоса, чтобы не пошло дальше… А люди сии, после того как высказали они таким образом свои сожаления о разлуке с нами, поднялись и, в один голос и мерно притоптывая, затянули песню. Не так ли рыбаки тянут на берег моря тяжёлые сети? Вот их песня:

«О, неразлучницы-птицы,Быть может, останетесь вы?!Словно бы уток стая,Что сбирается в тростниках,Мы пришли молить вас об этом!»

Закончив пение, они вновь заняли свои места, поэтому тот, кто уезжал теперь в столицу, от всего сердца восхвалил их, а на песню отозвался стихами. Вот они:

«Шест рыбарь опустил.

Но нет, невозможно коснутьсяДна пучины морской.О, я вижу: столь же безмерныГлубины ваших сердец!»

Однако наш кормчий, которому невдомёк незримая прелесть происходящего[135], да к тому же по самую корму нагруженный вином, бушует:

– Уже полный прилив! Того и гляди, ветер поднимется.

Готовимся взойти на корабль.

В эти мгновенья одни декламируют китайские стихотворения, связанные с временем года, что так соответствует всей обстановке отъезда. Другие распевают песни края Каи – восточные наши песни; забавно слышать их здесь, в нашей западной стороне! Кажется, кто-то даже сказал: «Они так хорошо поют, что „пылинки взлетают с навеса ладьи”, что „плывущие по небу облака останавливаются над нами!”»[136]

Этой ночью сделали остановку в Урадо. Там нас догнали Фудзивара-но Токидзанэ и Татибана-но Суэхира.

Из Урадо выходим на вёслах, направляемся к Оминато. Меж тем господин Ямагути-но Тиминэ, сын прежнего – до нас – правителя, привёз с собой в изобилии вина и прекрасной снеди и всё это передал на корабль. Так и плывём мы, попивая вино и уплетая яства.

29-й день. Остаёмся на ночь в Оминато. Учёный врач[137] доставил к нам сюда целебные снадобья, которые он нарочно для нас приготовил: «тосо» и «бякусан»[138], позаботился даже и о вине! Кажется мне, в нём есть доброжелательство.

Начальный день [первой луны]. Мы по- прежнему в Оминато. Снадобье «бякусан» исчезло. Кто-то засунул его под корабельный навес: мол, всего только на одну ночь, а оно от ветра все отодвигалось к краю, пока не упало в море. Теперь не придется отведать целебного питья на новолетье. Между тем на корабле нет даже сушёных стеблей батата, нет морской капусты, нет ничего «укрепляющего зубы»![139]. Вот так провинция, где нет подобных вещей! И приобрести их невозможно бедному хозяину. Только и остаётся, что обсасывать солёные губы вяленой форели. А ну как и она способна помыслить нечто, обсасываемая губами людей?

– Сегодня все мои мысли только в столице!

– На воротах маленьких домиков соломенные верёвки симэнава, а к верёвкам прикреплены ветки остролиста, а на них нанизаны головы кефали, – хотелось бы взглянуть!

Ведь так, наверное, переговариваются сейчас друг с другом люди.

………………………….

11-й день. Засветло трогаемся в путь. Идём в Муроцу. Никто из нас ещё не вставал, и каково нынче море, не видим. Лишь по свету предутренней луны понимаем: там вот запад, а там – восток.

Наконец-то рассвело.

Умываем руки, молимся, завтракаем – обычное утро.

Полдень. И тут перед нами открылось место по имени Крылья.

«Крылья? – волнуются дети. – Как у птицы?!»

Мы улыбаемся их вопросам. Маленькая дочь одной нашей спутницы сложила:

«Если по правде„Крыльями”Эту землю назвали,Я бы на них в столицуСразу бы полетела!»

Но и у взрослых на сердце одна только мысль: о, скорей бы в столицу! И что нужды, что стихи девочки были не хороши. Они правдивы и нейдут из памяти.

Память… Едва дети стали спрашивать нас об этих Крыльях, тотчас вспомнилась «та, что не возвратится». Да разве забудется она когда-нибудь? Сегодня мать девочки особенно печальна!.. Вдруг подумалось: а ведь не досчитались мы одной из тех, кто уехал тогда вместе с нами из столицы… всплыли в памяти старинные строки: