Одинокая луна в Сарасина. Японские лирические дневники

Одна особа, с которой вот так же мы были душевно близки и всегда поверяли друг другу печали и радости этой быстротечной жизни, теперь уехала в провинцию Тикудзэн[119]. Некоторое время спустя, когда на небе взошёл особенно яркий месяц, я вспомнила, как такой же ясной ночью мы встретились с ней во дворце и не смыкая глаз до рассвета любовались луной. С неясностью предаваясь этим воспоминаниям, я уснула, и мне словно наяву привиделось, будто мы снова с нею вместе во дворце. Я так обрадовалась, что пробудилась – это оказался только сон. Луна уже касалась гребня гор. «Уж лучше бы не просыпаться!»[120] – и обращая взор к месяцу, я сложила:

Растаяли грёзы,В постели бессоннойПлыву я рекою слёз.Неси же весть о тоске моей,

На запад идущий месяц!

Мне нужно было осенью поехать по делам в Идзуми[121]. После Ёдо[122] дорога была так красива, столько было интересного, что описать это у меня не хватит слов. Когда мы остановились на ночлег в Такахама, вечер был очень тёмный, и в густых сумерках слышался плеск от вёсел. Сказали, что это лодка певичек. Мои люди заинтересовались и поманили их пристать к нашему борту. Издали, при свете факелов, артистка выглядела изысканно, когда в своём кимоно с очень длинными рукавами пела, прикрывая лицо веером.

На следующий день, когда солнце уже заходило за кромку гор, мы добрались до бухты Сумиёси[123]. И небо, сплошь затянутое туманом, и верхушки сосен, и гладь моря, и берег с набегающими волнами были столь прекрасны, что никакой рисунок не смог бы этого передать.

Как ни скажи,С чем ни сравни,

Это едва ли опишешь –Вечер осенней поройВ бухте Сумиёси.

Наша лодка уплывала прочь, а я, обернувшись назад, всё глядела и никак не могла налюбоваться.

Когда зимой мы возвращались в столицу, то садились на лодки в бухте Оцу[124]. Как раз в тот вечер поднялся ветер с дождём и так разбушевался, что казалось – скалы сдвинутся с места. Ударила гроза, волны с шумом бились о берег, неистово дул ветер. Всё это наводило ужас, и мне казалось, что жизни настал конец. Лодки наши втащили на высокое место, и там мы ждали рассвета. Утром дождь утих, но ветер всё так же дул, и плыть на лодке было нельзя. Пути нам не было, и мы оставались на том холме пять или шесть дней.

Наконец, утомившись, немного ослабел и ветер. Я приподняла навес лодки и выглянула: вечерний прилив прибывал прямо на глазах, и пронзительный крик журавлей над заливом бередил душу.

Пришли здешние люди, они сказали:

– Если бы вы той ночью отплыли из бухты и попытались пристать в Исидзу[125], от этого судна не осталось бы и следов!

Страшно было услышать такое.

А если бы в бушующее море,Опередив грозу,Ушёл корабль?

Как без следа исчезли волны в Исидзу,Растаяла бы я?

Жизнь моя складывалась так, что сердце не отпускали тревоги – то одно, то другое. Вот и служба во дворце: если бы я с самого начала безотлучно была при дворе, наверное, всё было бы иначе, но я являлась лишь от случая к случаю – едва ли из этого могло выйти что-нибудь стоящее. Годы мои всё прибавляются – пристало ли равняться с молодыми? – думалось мне. Да и телесные недуги умножились, теперь даже на богомолье я не могла ходить столько, сколько мне хотелось бы. Оставила я и бдения в дальних обителях, которые прежде время от времени совершала. Предчувствуя, что жить осталось недолго, я ложилась и вставала с мыслью о том, как бы устроить будущее моих малолетних детей, пока сама я ещё с ними, в этом мире.

Продвижение мужа по службе, ожидаемое нами с большим нетерпением и надеждой, решилось осенью, но вопреки нашим помыслам, назначение было в очень отдалённую провинцию[126], что разочаровало нас несказанно. Но мне объяснили, что это не дальше провинции за восточным трактом, где я бывала с отцом, и волей-неволей я спешно принялась готовить всё к отъезду.

«Выход из ворот» был назначен на десятый день восьмой луны, из дома дочери моего мужа[127], она совсем недавно туда переселилась. Нам не дано знать будущее, и в те дни у нас было очень оживлённо и весело, много людей приходило, было даже шумно.

Уезжали двадцать седьмого числа, сын тоже ехал с отцом. В нижнем одеянии алого шёлка, в двустороннем кафтане, в тканых из лиловой парчи шароварах, при мече, он следовал за отцом, который также нарядился в голубые шаровары и охотничий кафтан. Возле крытой галереи они оседлали своих коней.