Охота на пожирателей

Как бы то ни было, пожалуй, я должна быть ему благодарна. Кроме того, что мои двухнедельные мучения в заточении у Шамана сами по себе стали чем-то вроде обучения, меня приняли в Круг, и Пашка взялся за мою дрессировку. Конечно, никто не собирался возиться со мной бесплатно. Услуга за услугу, и я стала регулярным донором для Камня. Обычно было достаточно просто провести несколько часов в подземелье, рядом с артефактом, чтобы он впитал в себя мою силу. Но иногда – когда я была слишком умиротворенной, или Камню требовалось больше, – меня провоцировали. Обычно это был Пашка, он дрался со мной, избивал, не жалея, и еще и приговаривал, что мне это полезно. Я бесилась, но ничего не могла поделать, а Камень пил и пил. Один раз меня попробовали отодрать плетью, но это оказалось неэффективно: зная, что все ради дела, я усердно терпела, почти не чувствуя злости. Кровавые полосы заживали потом не меньше недели, и этот способ оплаты было решено больше не применять. Пашка был доволен. Похоже, он обожал лупить меня и не бояться, что ему ответит Зверь.

– Учись, – говорил он, – быть человеком. Не все коту масленица.

Я не восприняла Пашку серьезно при первом знакомстве. Длинный и тощий, он казался старше меня на какие-то пару лет, много улыбался и беспечно болтал, а я была уверена почему-то, что для тренировок мне должны дать умудренного сединами старца вроде Гэндальфа. Но Пашка задал мне жару и быстро заставил поменять свое мнение о нем. Черт его знает, сколько ему лет на самом деле. Он черпает из Камня, как и остальные его служители, и остается вечно молодым. Пару раз он упоминал времена, во время которых, по моим представлениям, его еще не должно было быть. А он уже был, и уже служил Камню.

Пашка учил меня медитировать и драться – драться человеком, не Зверем. Учил пользоваться оружием, и холодным, и огнестрельным, помогал развить частичную и мгновенную трансформацию, а в будущем обещал, что я смогу в любой момент становиться кошкой, и еще пользоваться силой зверя без трансформации. Он был отличным тренером, за это можно было огребать раз в пару недель возле Камня и даже иногда носить на своем теле медленно заживающие фингалы.

Задумавшись, я и не заметила, как добралась до местной церкви. Обычно я хожу на автобусный вокзал другой дорогой, но стояла такая отличная погода, что захотелось прогуляться и пройти несколько лишних метров. Деревья оделись яркой, свежей, сочной зеленью, и молодые листочки кидали ажурную, озорную тень на прогретый солнцем асфальт. Время было вечернее, и на улицах было много людей, у которых только что закончился рабочий день. Одни спешили домой или еще куда-то, другие, как я, шли неспешно и наслаждались солнечной погодой. Может быть, часть из них пришли к церкви, чтобы попасть на вечернюю службу. Когда-то давно, в детстве, мама водила меня в церковь, но сейчас я и понятия не имела, когда же звонят колокола, собирающие паству по вечерам. Может быть, служба уже идет… в любом случае, оборотням там не место. Наверное…

У ступеней что-то продавали, и мне не захотелось влезать в толкущуюся толпу. Я стала обходить их, протискиваясь между низенькой оградкой и толстенной дамой, и вдруг увидела… черт возьми, это был мой Охотник, Ван Хельсинг, тот самый, о ком я вспоминала буквально несколько минут назад.

Он исхудал до измождения и зарос, словно первобытный человек, несколько слоев одежды были рваные и грязные. Охотник – если его все еще можно было так называть – сидел прямо на земле у церковной стены, перед ним стояла миска для милостыни. Я замерла, обомлев. Словно почувствовав мой взгляд, он поднял глаза и уставился на меня. На лице отразилось очевидное узнавание.

Некоторое время мы смотрели друг на друга, и я думала, что вот сейчас он вскинется, выхватит пистолет или ятаган и бросится ко мне, как всегда это делал. Но ничего такого не случилось. Он просто сидел и смотрел своими безумными огромными глазами, лихорадочно блестящими среди клочьев спутанных волос и бороды, и было в этом взгляде что-то, похожее на ужас. Нет, Охотник не боялся меня, ведь мы с ним старые знакомые, но казалось, что он испуган самой встречей, которой никогда не должно было произойти. Мы оба были в этом уверены.

Мужчина вдруг медленно поднял свою иссохшую, костлявую руку и скупым, но старательным движением перекрестил меня. Я открыла рот от удивления, но тут между нами вклинилось несколько шумных бабок, и наваждение спало. Я продолжила свой путь, быстрым шагом удаляясь от церкви и приказывая себе не оборачиваться.

Вот так дела.