Олег Рязанский против Мамая. Дорога на Куликово поле

У бревенчатой стены стояла широкая кровать на массивных деревянных ножках. Поверх смятого одеяла сидела Евфимия в длинной белой сорочице из тонкой ткани. Ее лицо было задумчиво и печально. Медленными ленивыми движениями она расчесывала костяным гребнем свои распущенные по плечам волосы. В свете масляной лампы обнаженные руки Евфимии казались еще белее на фоне ее густых темно-каштановых волос.

Невеселые думы одолевали Евфимию. Прошло всего восемь дней ее супружеской жизни, а она уже полна самых горьких разочарований. В свои семнадцать лет Евфимия еще плохо разбиралась в людях. Ей казалось, что люди с приятной внешностью непременно должны обладать и прекрасными душевными качествами. До своей свадьбы Евфимия была уверена, что супружеские узы должны возвышать мужчину и женщину, пробуждать в них порядочность и взаимное уважение. И вот, минула всего одна неделя ее замужества, а Евфимия уже чувствует себя самой несчастной на свете.

Двадцатилетний Владимир, ее суженый, был так прекрасен в своем богатом наряде на свадебном торжестве. С каким достоинством держался Владимир, сидя за пиршественным столом рядом с Евфимией, одетой в белое платье новобрачной. В первую брачную ночь Владимир был необычайно нежен и ласков с Евфимией. Свадебное застолье и ночь после него остались единственным приятным воспоминанием Евфимии о своем замужестве. Потом начался дикий непрекращающийся кошмар.

Едва Олег Иванович и его свита уехали обратно в Рязань, как Владимира словно подменили. Во все последующие дни и ночи Владимир был пьян или сильно навеселе. Шумные застолья в княжеском тереме продолжались, хмельной мед и греческое вино текли на них рекой. По причине свадьбы своего старшего сына, Даниил Ярославич обложил живущих в Пронске купцов особым винным налогом.

Более всего Евфимию угнетало то, что ее свекр Даниил Ярославич не только не пытается пресекать чрезмерное увлечение Владимира хмельным питьем, но и сам подает ему в этом дурной пример. Евфимии уже не единожды приходилось самой чуть ли не силой уводить пьяного Владимира с застолья и укладывать его спать. Так было вчера вечером, и позавчера было так же, и три дня тому назад… Возможно, что и этой ночью Евфимии опять придется уводить Владимира за руку с затянувшегося пира. Впрочем, Владимир дал ей честное слово, что он больше не станет напиваться вина сверх меры.

«Похоже, сильной волей мой муж не обладает, — подумала Евфимия, раздраженным жестом отшвырнув гребень. — Он наверняка уже пьян, как свинья! Коль я сама не вытащу Владимира из этого сборища гуляк, он будет пьянствовать до утра. Господи, почто в таком статном и крепком молодце такая безвольная душонка?»

Решительно поднявшись, Евфимия быстро натянула на себя длинное платье из аксамита, надела на ноги чиры из мягкой кожи, завязала свои длинные волосы в узел на затылке, после чего покрыла голову белым платком с красными узорами. Евфимии очень не хотелось появляться в гриднице, где сейчас продолжалось пиршество, но она помнила отцовское наставление, поэтому все-таки заставила себя покинуть опочивальню в этот поздний час.

При расставании Олег Иванович оставил наказ Евфимии, дабы она была готова к тому, что ей придется стать для Владимира не только женой, но зачастую и нянькой. «Чем большую заботу ты станешь проявлять о Владимире, тем крепче и вернее привяжешь его к себе, — сказал Олег дочери, оставшись наедине с ней. — Теперь, Фима, во многом от тебя будет зависеть, останется ли Владимир верен союзу с Рязанью, когда сядет князем в Пронске. Поэтому начинай приглядывать за Владимиром с первых дней своего супружества с ним. За этим увальнем нужен глаз да глаз!»

Даниил Ярославич, вокняжившись в Пронске, не пожелал проживать в хоромах, где до него жил его брат Владимир Ярославич со своей семьей. Хоромы эти изрядно обветшали, хотя со стороны смотрелись еще вполне добротно. Даниил Ярославич не стал сносить терем брата, он просто повелел вплотную к нему пристроить другой терем из гладко оструганных сосновых бревен. Старый, потемневший от времени дубовый терем Даниил Ярославич уступил старшему сыну Владимиру в качестве подарка к свадьбе. Два терема были соединены между собой крытыми переходами на уровне первого и второго этажей.

Со светильником в руке Евфимия двинулась по мрачным темным помещениям, наклоняя голову в низких дверных проемах, и, всякий раз вздрагивая от страха, когда у нее под ногами пробегала мышь или сразу несколько мышей с тонким писком разбегались по углам, напуганные ее шагами и светом масляной лампы. Обычно возле крытого перехода, ведущего из старого терема в новый на уровне второго яруса, всегда дежурила стража. Таково было распоряжение Даниила Ярославича, который не желал, чтобы любые посторонние люди появлялись в его покоях. Доступ туда был строго запрещен даже супруге и младшему сыну Даниила Ярославича. Запрет этот касался также Евфимии и всех ее слуг. Владимир имел доступ в отцовские покои, но только в дневное время.